Развод. От любви до предательства

Глава 44

Ее слова повисли в воздухе, как гири. Они были фактом, который бил точно в цель, разрывая романтический флер безумия и страсти, которым я пытался окутать этот ночной кошмар. Я отпрянул, словно получил пощечину, и впервые за вечер не нашелся, что ответить. Потому что она была права. В ее глазах я увидел отвращение к тому, во что я превратил нас обоих.

Все это длилось, возможно, несколько секунд, но они растянулись в вечность, наполненную гулом крови в ушах и стуком моего сердца, которое, казалось, хотело вырваться из груди. И именно в из самой глубины отчаяния и самозащиты, родился ответ. Он пришел как признание, вытянутое из меня болью, которую я так долго носил в себе и которую она, как мне казалось, отказывалась видеть.

— Я искал тебя, Алана, — произнес я, и мой голос звучал хрипло и устало, без прежней напускной силы. — Полгода. Целых полгода я искал тебя в этом доме, в этой постели, в этой женщине, что носит твое имя и спит рядом со мной, отвернувшись к стене. Ты была не здесь. Ты ушла в тот самый день, когда мы потеряли его. Ты похоронила себя вместе с ним, а мне оставила только красивую, идеальную оболочку жены, матери, бизнес-леди. Ты заперлась в своей боли, как в самой надежной крепости, и даже не попыталась впустить меня внутрь. Ты думаешь, я не страдал? Ты думаешь, мне было легко? Я пытался достучаться. Цветы, ужины, поездки, разговоры. Ты отмахивалась. Устала. Занята. Дела, бутики, подготовка к этому проклятому юбилею, где все должно было быть идеально, как будто ничего не случилось. Мне нужна была не идеальная картинка, мне нужна была живая жена. Мне нужна была ты — с твоими слезами, с горем, с болью, которую мы могли бы пережить вместе. Но ты выбрала одиночество. Ты выстроила стену. А я… я остался по ту сторону. И да, я сломался. Я пошел туда, где меня хотели видеть, где на меня смотрели не пустыми глазами, а с восхищением и готовностью принять. Где меня считали мужчиной, а не тенью, бродящей вокруг неприступной крепости. Да, это подло. Да, это грязно. Но ты первая опустила шлагбаум. Ты первая объявила, что наша общая боль — это только твоя боль, в которую мне нет хода.

Я видел, как мои слова достигают цели. Ее лицо, прежде застывшее в маске презрения, дрогнуло. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое — может быть, воспоминание о тех месяцах ледяного молчания, когда мы лежали рядом, разделенные пропастью, ширина которой измерялась сантиметрами, но преодолеть которую было невозможно. Ее губы слегка задрожали, но она не опустила взгляд, не отступила. Она вдохнула полной грудью, и когда заговорила, ее голос был так же тих, как мой, но в нем чувствовалась сталь, закаленная страданием и принятыми решениями.

— Моя боль, Игнат, была не только моей. Она была нашей. Но я не могла… Я боялась. Боялась, что если открою дверь в этот ад хоть, он поглотит нас обоих, и мы утонем. Я пыталась сохранить хоть что-то — наш быт, детей, видимость нормальности. Да, я спряталась в работе. Потому что там были четкие правила, там был результат, там не было этой чудовищной, всепоглощающей пустоты, которая осталась внутри меня после того, как мы вернулись из больницы. Но ни одна моя ошибка, ни одно мое отступление, ни один день молчания не давали тебе права на то, что ты сделал. Между тем, чтобы отвернуться к стене, и тем, чтобы залезть в постель к девчонке, которая моложе тебя в два раза, — пропасть. Ты не поскользнулся, Игнат. Ты сделал шаг. Осознанный. Ты выбрал самый простой и самый грязный способ забыться. Ты заменил одну боль другой, а мне и нашим детям оставил, что похуже, — боль предательства. И не пытайся теперь сделать меня соучастницей своего падения. Мое молчание не было разрешением. Моя холодность не была приглашением. Это была рана, а ты в нее плюнул.

Она говорила спокойно, но каждое слово обжигало, потому что было правдой, той самой неприкрытой правдой, перед которой меркли все мои оправдания. Да, я сделал шаг… И в этом была моя вина, которую уже ничем не смыть. Я смотрел на нее, на эту женщину, которая даже в своем гневе и отчаянии оставалась сильнее и честнее меня, и чувствовал, как ненавижу себя за ту слабость, что привела нас к этой точке. Но даже эта ненависть к себе не могла погасить того дикого, неконтролируемого желания, которое она во мне пробуждала, того чувства собственности, которое, как я теперь понимал, было неотделимо от любви.

— И что же теперь? — спросил я, делая шаг к ней, уже не пытаясь ее схватить, просто сокращая дистанцию, чувствуя, как мое тело снова тянется к ней, вопреки всему — вопреки словам, вопреки боли, вопреки здравому смыслу. — Ты нашла замену? Этого… Зотова? Ты думаешь, он тебя спасет? Он тебя утешит? Он даст тебе то, чего не смог дать я?

На ее губах появилась горькая, почти невидимая улыбка.

— Герман Зотов — деловой партнер. Не более. И он, в отличие от тебя, не пытается лезть в мою душу, прикрываясь ревностью. Он видит во мне человека, а не вещь, которую потерял и теперь хочет вернуть, испачкав еще больше.

— Деловой партнер, — я фыркнул, и в моем голосе прозвучала снисходительность, которая всегда злила ее. — Он смотрит на тебя не как партнер. Я видел его взгляд. Он хочет тебя. Так же, как хотел когда-то отнять у меня пару выгодных контрактов. Только теперь приз посерьезнее. И он думает, что может играть в игры, что может подождать, проявить уважение, заслужить. Он ничего не заслуживает. Потому что он не знает, какая ты на самом деле. Он не знает, как ты кричишь во сне, когда тебе снится что-то плохое. Не знает, как ты ненавидишь овсянку по утрам, но ешь ее, потому что это полезно. Не знает, как ты плачешь над старыми фотографиями. Он видит только то, что ты ему показываешь — успешную, красивую, несчастную женщину. И ему этого достаточно. Потому что он не хочет всей тебя. Он хочет только ту часть, что сияет на поверхности. А я… я хочу все. Даже эту часть, что ненавидит меня сейчас. Даже эту часть, что отравлена моим же предательством.

Я снова приблизился, и на этот раз она не отпрянула. Мы стояли так близко, что я видел, как дрожат ее ресницы, как пульсирует жилка на шее. Я поднял руку и медленно, давая ей время оттолкнуть меня, провел тыльной стороной пальцев по ее щеке. Кожа была невероятно мягкой и горячей.

— И он не пугает меня, — продолжил я, почти шепотом. — Потому что он — никто в этой истории. Он — фон. А мы… мы — главные герои самого душного и самого нашего романа. И Марики здесь тоже больше нет. Ее нет. Я ее вычеркнул. Стер. Как досадную опечатку. Но опечатка не отменяет смысла всего текста. И этот текст — мы с тобой.

Моя рука скользнула с ее щеки на шею, обхватывая ее, ощущая под пальцами ритм ее пульса, который участился.

— Ты можешь позвонить ему, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, в эти бесконечно глубокие, полные боли и гнева глаза, которые я любил больше всего на свете. — Звони. Пусть приезжает. Пусть видит. Пусть понимает, что его место — за дверью. Что все эти светские рауты и деловые ужины — просто детские игры по сравнению с тем, что происходит между нами. Что даже в этом аду, который мы друг для друга устроили, нет места для посторонних.

Я наклонился, и мои губы почти коснулись ее губ. Она не отводила взгляд, ее дыхание стало совсем поверхностным.

— Или прогони меня сама, — прошептал я. — Скажи, чтобы я ушел. И я уйду. Но мы оба знаем, что это ничего не изменит. Потому что я буду возвращаться. Снова и снова. Потому что ты — моя болезнь. И мое единственное лекарство. И нет у меня больше сил выбирать между одной болью и другой.

В ее глазах бушевала настоящая буря. Я видел борьбу — борьбу между желанием вытолкнуть меня, унизить, заставить страдать так же, как страдала она, и той древней, животной связью, которая тянула ее ко мне, как магнитом. Я видел, как ее руки, сжатые в кулаки, разжимаются, как ее тело, прежде напряженное в ожидании отпора, слегка обмякло. Она не сказала ни слова. Она просто смотрела на меня, и в этом взгляде было все — и вся накопленная за месяцы ненависть, и тоска, и усталость от этой войны, и, возможно, та самая проклятая, неистребимая потребность, которая сводила нас с ума оба.

И тогда, не дожидаясь ни ее разрешения, ни ее отказа, я закрыл последний сантиметр между нами и прижался губами к ее губам. Это не был нежный поцелуй. Это было смешение горечи, соли, яда и той самой дикой, всепоглощающей страсти, которая всегда была топливом нашего союза. Она замерла, как будто окаменев. А потом… потом в ней что-то надломилось. Ее губы дрогнули под моими и вдруг ответили с той же яростью, той же болью, превращенной в действие. Ее руки вцепились в полы моего пальто, не то чтобы притягивая, не то пытаясь оттолкнуть. Мы стояли, сцепившись в этом поцелуе-битве, в котором не было ни нежности, ни обещаний, только отчаянная попытка доказать что-то друг другу или, может быть, самим себе — что эта связь жива, что ее нельзя убить даже таким чудовищным предательством, что мы обречены жечь друг друга этим огнем до самого конца.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, она тяжело дышала, ее губы были покрасневшими и слегка опухшими, а глаза блестели в полумраке от темного возбуждения, которое я в ней всегда умел разжигать.

— Ненавижу тебя, — выдохнула она, и в этих словах была сломленная искренность.

— Знаю, — ответил я, прижимая ее к себе, чувствуя, как ее тело наливается знакомой, сладкой тяжестью, как оно отзывается на мое, несмотря на все запреты и раны. — И это единственное, что удерживает меня от полного безумия. Потому что ненависть — это хоть что-то. Это чувство. Это — связь. А я готов принять от тебя все, Алана. Даже ненависть. Лишь бы не это ледяное безразличие, в котором ты жила последние полгода.