Развод. От любви до предательства

Глава 24

Голос, который обрушился на меня из телефонной трубки, был настолько грубым и пропитанным немотивированной злобой, что на мгновение мне показалось, будто я ослышалась или случайно ответила на звонок какого-то незнакомого, психически нездорового человека, потому что мой брат, пусть и не самый близкий, пусть и рожденный от другой женщины, но все же выросший со мной в одном доме и деливший со мной долю отцовского внимания, никогда не позволял себе подобного тона, сохраняя хотя бы видимость приличий, которую мы соблюдали все эти годы. Однако ледяная волна понимания, медленно поднимавшаяся от кончиков пальцев, сжимающих холодный корпус телефона, к моему застывшему в напряжении затылку, с неумолимой ясностью свидетельствовала — нет, я не ошиблась, это был именно он, именно Сергей, и вся эта беспрецедентная агрессия направлена именно на меня, вырвалась на свободу после долгих лет скрытого недовольства или же стала следствием вчерашней пьянки, усугубленной ядовитыми испарениями от рассказа его любимой дочки. Мои пальцы непроизвольно сжались так сильно, что суставы побелели, а в горле встал плотный, горячий ком, мешающий сделать хоть один вздох, но я, преодолевая охвативший меня ступор, заставила себя выговорить всего три слова, вложив в них все остатки своего спокойствия, которые еще оставались в моей почти опустошенной душе.

— О чем ты, Сережа? — прозвучал мой голос, и он показался мне до смешного тихим и беззащитным в сравнении с его оглушительным ревом.

— Марика звонила, рыдала без конца! — продолжил он, ни на йоту не снижая накала своей ярости, и каждая его фраза была подобна удару кулаком по столу, от которого вибрировал воздух. — Говорит, тетя Алана ее на улицу выгоняет! Квартира твоя, да? Ну и что? Дядя Игнат ей разрешил жить! А ты, как собака на сене, сидишь у себя в своих хоромах и единственное, что придумала — это бедную девочку без крыши над головой оставить!

Каждое произнесенное им слово падало на меня с тяжестью гири, пригвождая к полу и лишая последних сил, потому что за ним проступала такая чудовищная, такая извращенная картина происходящего, где я оказывалась злобной и скупой теткой, а они — невинными страдальцами, что у меня перед глазами поплыли темные круги. Я чувствовала, как по моей спине пробегают мелкие, противные мурашки, а внутри все медленно и неотвратимо охлаждается, будто кто-то вылил за воротник ледяную воду, заставив кровь остановиться в жилах и сердце замереть в ожидании нового удара. Я сделала глубокий, прерывистый вдох, пытаясь насытить кислородом свой затуманенный мозг, и произнесла следующую фразу, стараясь выговорить ее максимально четко и недвусмысленно, вкладывая в нее весь тот ужас и всю ту боль, которые причинило мне это двойное предательство.

— Сергей, "дядя Игнат" — мой муж, — прозвучало из моих уст, и голос мой, к собственному удивлению, обрел какую-то металлическую твердость. — И он изменял мне с твоей дочерью. Ты это понимаешь?

На другом конце провода на секунду воцарилась пауза, но она точно не несла в осмысление или раскаяние, нет, это была та зловещая тишина, что предшествует новому, еще более мощному взрыву, и вот он раздался, грубый и циничный, лишенный даже намека на человеческое участие.

— Ага, понимаю! — закричал он, и в его голосе послышались откровенно издевательские нотки, резавшие слух своей неприкрытой похабностью. — Понимаю, что ты старая мымра стала, ревнуешь мужика! А мужик то видный, солидный, а ты его пилишь да пилишь, как старую сосну! Он мужик, ему молоденькую захотелось, чтобы кровь играла, а не остывшую кашу! А Марика у меня умница, красивая, вся в свою мать, глаз не отвести! Сама виновата, дурой была, что не уследила, разжирела на своих пирожных, вот он и побежал на молодое тело! Так хотя бы родственница попалась, а если бы чужая?

Меня от его слов буквально затошнило, и я инстинктивно прислонилась лбом к холодной стене на кухне, чувствуя, как по моим щекам ползут горячие, беспомощные слезы, но я даже не имела сил их смахнуть, потому что все мое существо парализовала эта чудовищная, эта не укладывающаяся в голове логика, оправдывающая подленькую и грязную измену и возводящая в ранг доблести самое низменное предательство. И словно этого было мало, на заднем плане, прямо рядом с Сергеем, раздался пронзительный, визгливый голос его жены Ларисы, та самой женщины, которую я бесчисленное количество раз принимала у себя в гостях, которой помогала и деньгами, и советом, чью дочь опекала как родную.

— Скажи ей, пусть ключи отдаст немедленно! — выкрикивала она, и ее голос, всегда такой сладкий и приторный в лицо, сейчас звенел самой настоящей истерикой. — И чтоб Игнату она никаких условий не ставила, с ума сошла, права качает! Никакой к черту дележки имущества, он все заработал, все принадлежит Игнату, пусть не зарится на чужое, алчная дура!

Их голоса, сливаясь воедино, создавали какой-то оглушающий хор, где я была объявлена виновной во всех смертных грехах просто за то, что осмелилась требовать уважения к себе и к нашему двадцатилетнему браку, за то, что не желала мириться с ролью удобной и вечной жены, обязанной терпеть унижения и принимать побочных детей своего мужа от моей же родственницы. Эта чудовищная несправедливость, этот внезапно обрушившийся на меня вал грязи и ненависти от людей, которых я по глупости считала хоть сколько-нибудь близкими, переполнил ту самую чашу моего терпения, которая и так уже была полна до краев болью от ухода Васи, молчаливым осуждением свекрови и тягостным ожиданием новых ударов судьбы. Я больше не могла слушать ни единого слова, ни одного нового оскорбления, потому что чувствовала — еще секунда, и во мне что-то надломится окончательно и бесповоротно, какая-то последняя струна, держащая меня в этом мире здравомыслия, лопнет с оглушительным треском. И я, не говоря больше ни слова, с силой нажала на красную иконку на экране своего телефона, разрывая эту ядовитую связь, этот канал, по которому в мою израненную душу лился самый настоящий психологический яд.

— Пусть подавится своими деньгами, мымра! — успела я еще услышать перед самым отключением.