Развод. От любви до предательства

Глава 33

Я сидела на краю своей постели, сжимая в руках теплую чашку с чаем, который принесла мне Нелли, и наблюдала, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щель между плотными шторами, медленно ползут по узору ковра, освещая пылинки, танцующие в воздухе, такие беззаботные и чуждые моему состоянию. Утро, наступившее после вчерашней ночи, не принесло с собой ни ясности, ни успокоения, лишь оставило послевкусие тягостного, неразрешенного противоречия, когда тело ощущало усталость, а ум продолжал лихорадочно кружить вокруг одних и тех же образов, словно пытаясь разгадать шифр в уже известных словах. Я встала и направилась в кухню, где Нелли перемещалась по так грациозно и легко, готовя нам завтрак, и звук позвякивающей посуды, шипение масла на сковороде, даже ее осторожные шаги, казалось, были выверены до мелочей, чтобы не нарушить хрупкое равновесие этого утра, нависшее между нами невидимой пеленой.

— Мам, кусочек омлета? — спросила она, подходя ко мне. В ее глазах, таких ясных и глубоких, читалась взрослая забота, смешанная с остатками ночного недоумения, увиденного в гостиной — Я добавила немного зелени и сыра, как ты любишь.

— Спасибо, солнышко, — ответила я, и мой голос прозвучал хрипло, непривычно для собственного слуха. Я приняла от нее тарелку, ощущая исходящее от еды тепло, такое простое и утешительное, и сделала маленький глоток чая, чувствуя, как жидкость обжигающим потоком стекает внутрь, слегка расшевеливая онемевшее с утра сознание.

Нелли, не отходя, устроилась на соседнем стуле, обхватив колени руками, и устремила на меня свой спокойный, внимательный взгляд.

— Он… он много чего сказал? — тихо спросила она, опуская глаза на мою руку, на которой, я знала, проступали красные, еще не побледневшие следы от его пальцев.

Вопрос повис в воздухе. Я кивнула головой, отодвигая тарелку, и протянула к ней руку.

— Он говорил про Васю, — сказала я наконец, подбирая слова с трудом, будто каждое из них было острым камешком, который приходилось вынимать из глубины души. — Ты видела его в конце. Это было… жалко. Страшно и жалко. Как будто я увидела не сильного человека, которого знала, а его тень, запутавшуюся в собственных сетях.

Нелли кивнула, ее лицо оставалось серьезным, а пальцы поглаживали мою руку.

— Он угрожал, — продолжила я, чувствуя, как при этих словах внутри все сжимается с новой силой. — Угрожал забрать сына, говорил, что сделает из тебя и меня монстров в его глазах, а сам останется героем. Это было… мерзко и расчетливо. А потом… — я замолчала, глотая комок, подступивший к горлу, — потом было что-то из прошлого. Как будто в нем вдруг проснулся тот, кого я… кого мы все когда-то любили. На секунду. И от этого стало еще невыносимее.

— Ты пожалела его, — проговорила Нелли, и в ее голосе не было осуждения, лишь четкое понимание всей сложности этой паутины чувств.

— Пожалела нашу любовь, что умирала, — поправила я ее, снова беря в руки чашку, чтобы занять их чем-то, унять мелкую дрожь. — И испугалась любви, что, оказывается, еще тлеет. Потому что тлеющие угли иногда разжечь страшнее, чем потухший пепел.

Мы помолчали, и это молчание было наполнено всем, что осталось невысказанным, всей болью и всей горькой близостью, возникшей между нами за эти дни испытаний. Потом Нелли поднялась, подошла ко мне и, наклонившись, обняла за плечи, прижавшись щекой к моей голове.

— А я гордилась, — прошептала она. — гордилась тобой. Потому что ты выстояла и не купилась на его слова. Даже когда он пытался дотянуться до самой кромки души. Мы справимся, мам. Я обещаю.

Ее слова стали якорем, который позволил мне немного стабилизироваться в бушующем море собственных эмоций. После завтрака, который я все же заставила себя съесть под ее настойчивым, ласковым взглядом, в душе начало вызревать твердое, холодное решение. Жалость, смятение, ночная слабость — все это было роскошью, которую я сейчас позволить себе не могла. Визит Игната, его слова, его угрозы касательно Васи — все это было грязной игрой на моем поле, игрой, где он использовал мою любовь к сыну как козырь. Но существовало и другое поле, материальное, где царили не эмоции, а факты, документы и право собственности. И там у меня, как я внезапно осознала, находился мой собственный, нетронутый еще козырь. Квартира на Ленинском проспекте, которая всегда считалась нашей семейной.

Мысль о том, что Марика, это существо, разрушившее мою семью, сейчас спокойно проживает в пространстве, которое я создавала с любовью и мыслями о будущем наших детей, вызвала во ярость требовавшую немедленного действия. Ярость, лишенную пафоса истерики, ярость холодную и целенаправленную. Я приняла душ, оделась в строгий деловой костюм, нанесла макияж, тщательно маскируя следы бессонной ночи и слез, и, взяв ключи и папку с копиями документов на квартиру, вышла из дома, ощущая под ногами твердую почву решимости.

Дорога до квартиры прошла в отрешенном состоянии, когда город за окном такси казался ненастоящим, а мое тело двигалось автоматически, подчиняясь воле, сосредоточенной на единственной цели — восстановить справедливость. Я поднялась на нужный этаж, и сердце мое забилось чаще от предвкушения скорого и, как мне казалось, неизбежного разрешения ситуации. Я вставила ключ в замочную скважину, попыталась повернуть его, но дверь не поддавалась. Я попробовала снова, надавила плечом — створка оставалась неподвижной, упертой в массивную металлическую коробку внутреннего замка, который, как я поняла с ледяным ужасом, был заперт изнутри. И кто-то не собирался меня впускать.

Я нажала на звонок, сначала один раз, вежливо, потом еще, настойчивее. За дверью царила тишина, но я чувствовала, ощущала кожей спины чье-то присутствие по ту сторону деревянного полотна. Наконец, послышались осторожные, крадущиеся шаги, остановившиеся прямо у двери.

— Кто там? — донесся голос Марики, но какой это был голос! Не тот сладкий, заискивающий тембр, к которому я привыкла, а высокий, холодный, намеренно лишенный каких-либо эмоций, кроме легкой, подчеркнутой досады.

— Открой, Марика. Это Алана, — сказала я ровно, стараясь, чтобы в моем голосе не дрогнула ни одна нота.

Наступила пауза, затянувшаяся на несколько секунд, будто она решала, стоит ли удостоить меня ответом.

— Я сейчас занята, — прозвучало наконец, и в интонации сквозило снисходительное раздражение, словно я отрывала ее от важнейшего дела. — ты могла бы предупредить о визите заранее.

— Открой дверь, — повторила я, уже чувствуя, как под маской спокойствия начинает закипать гнев. — Мы должны поговорить. И тебе следует собрать свои вещи. Ты освобождаешь мою квартиру. Сегодня же!

За дверью раздался короткий, почти неслышный смешок.

— Ваша квартира? — переспросила она, и в ее голосе зазвучала откровенная, ядовитая усмешка. — Которую должна освободить?? На каком основании, позвольте спросить? — ее голос приобрел юридический, нарочито правильный оттенок, который резал слух своей фальшивой уверенностью. — тетя Алана, ты, кажется, находишься в некотором заблуждении относительно прав собственности. Я здесь проживаю совершенно законно, с разрешения и по приглашению собственника, Игната. Я имею полное моральное и фактическое право находиться в этом жилье, о чем мне лично сообщил хозяин. Твои внезапные визиты и агрессивные требования я рассматриваю как грубое нарушение моего покоя и попытку незаконного проникновения. Если ты не прекратишь ломиться в квартиру и создавать неудобства, я буду вынуждена вызвать полицию для защиты своих прав. И, разумеется, я немедленно поставлю в известность Игната о твоих действиях. Он уже дал мне понять, что рассматривает вопрос о предоставлении мне этого жилья на постоянной основе. Так что, если говорить о перспективах, то это скоро будет моя квартира де-факто, а затем, уверена, и де-юре. Достаточно ясно я выражаюсь? Или вам требуется время, чтобы осознать, кто здесь сейчас принимает решения?

Ее слова такие безжалостные, падали на меня, как удары хлыста. Каждая фраза была умышленно выверена, чтобы продемонстрировать не только ее наглость, но и ее новое, обретенное благодаря Игнату положение — положение фаворитки, прикрытой его властью и, как она наивно полагала, его любовью. Беспомощная, удушающая ярость подступила к горлу, сжимая его так, что я с трудом переводила дыхание. Я стояла перед дверью квартиры, принадлежавшей моему мужу, слушая, как наглое, чужое существо, которого я когда-то приютила, читает мне лекцию о моих отсутствующих правах и угрожает полицией, и чувствовала себя абсолютно, унизительно бесправной. Все его ночные слова о любви, о муках, о невозможности меня отпустить — в один миг рассыпались в прах, превратившись в пыль и лицемерие. Пока он изображал агонию ревнивца, пытаясь манипулировать моими чувствами, он уже подготовил для своей любовницы надежный тыл, обеспечил ее крышей над головой, его крышей, дав ей уверенность и оружие против меня.

Острая, жгучая боль от этого предательства, более свежая и жестокая, чем даже от самого факта измены, пронзила меня насквозь. Он не просто изменил. Он системно, хладнокровно строил новую реальность, в которой для меня не оставалось места, в которой моя роль сводилась к помехе, которую нужно либо сломать, либо отодвинуть. И эта жестокая мысль выжгла во мне последние остатки жалости и ночных сомнений.

Я отступила от двери, глядя на ее полированную поверхность, за которой укрылось воплощение моего крушения. Я больше не слышала ее высокомерный лепет. Во мне бушевал лишь один, четкий, неоспоримый вопрос: как он посмел? Как он посмел ночью прикасаться ко мне с видом потерянного, сломленного человека, шептать о душе, а ранее предоставлять этой… этой девке право вышвыривать меня из пространства, которое было частью нашей общей жизни?

Беспомощная ярость сменилась холодной решимостью, гораздо более страшной в своей сосредоточенности. Юридические тонкости, прописания, его обещания — все это стало теперь доказательством его лжи, его двуличия, его истинного отношения ко мне и к нашей семье.

Я развернулась и быстрыми, твердыми шагами направилась к лифту. Мне не нужно было сейчас ломать эту дверь или спорить с этой молью, позарившейся на чужое имущество. Мне нужно было поговорить с источником проблемы. С человеком, который, судя по всему, считал себя вправе распоряжаться не только квартирами, но и жизнями, и чувствами всех вокруг.

Я вышла на улицу и, стоя на тротуаре, достала телефон и набрала номер службы заказа такси. Пока я ждала новую машину, мое дыхание было ровным, а руки не дрожали. В голове звучали только два адреса: наш домашний и тот, где располагался его главный офис. Первый был местом иллюзий и ночных кошмаров. Второй — местом, где он чувствовал себя богом и хозяином. Именно туда мне и нужно было прийти. Чтобы посмотреть в глаза не раненому зверю, не манипулятору, играющему на моих чувствах к сыну, а Игнату Филлипову, Чтобы вытащить его двойную игру на свет и положить ее на стол между нами, как улику. И первым пунктом в повестке этого неожиданного совещания станет квартира на Ленинском проспекте и любовница, которая там прописана, будучи уверенной в его безусловной поддержке. Подъехавшая машина мягко затормозила у обочины. Я открыла дверь, скользнула на сиденье и назвала адрес, от которого веяло запахом дорогой полировки, власти и той самой лжи, которую он так мастерски разливал по разным стаканам.