Развод. От любви до предательства

Глава 43

Я еще долго сидел в полной темноте, ощущая, как внутри меня что-то огромное и черное медленно разворачивается, наполняя все существо ледяным спокойствием, за которым буря уже готова была смести все на своем пути. Я добрался до ее дома в прозрачной ночи, и в голове стучала одна мысль: Герман встретится с ней сегодня, видел то, что принадлежит мне. Я знал, что она не спит, помнил ее состояние после любого волнения, когда она часами ворочалась в постели, и это жгло изнутри. Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, впуская меня в прихожую, где пахло ее духами, и этот запах ударил в голову, как удар. Она стояла у окна, закутанная в шелковый халат, и при моем появлении ее плечи слегка напряглись, выдавая смятение. Она знала, что это я.

Я закрыл дверь и сделал несколько шагов вперед, и теперь я видел профиль ее лица в голубоватом свете луны, и это лицо было прекрасно и недосягаемо, но в его чертах читалась усталость и внутренняя борьба. Мой голос прозвучал тихо и ровно, без ярости, что кипела внутри.

— Нууу? Ему понравилось играть в тонкого ценителя? Смотреть на тебя, делать комплименты? Он трогал тебя? Говори.

Она медленно повернула ко мне голову, и ее глаза в полумраке казались огромными и темными. Она не ответила, и это молчание было красноречивее любых слов, потому что я читал ответ на ее лице, в легком румянце на щеках. И этого было достаточно, чтобы черная туча внутри меня обрушилась ливнем безумной ревности, которая была экзистенциальным страхом перед тем, что кто-то другой может увидеть, узнать, потрогать то, что всегда было только моим.

— Скажи? — продолжил я, делая еще шаг, чувствуя исходящее от нее тепло и легкий, едва уловимый запах чужого одеколона, который сводил меня с ума. — Он касался тебя здесь? — моя рука потянулась вперед, и кончики пальцев почти коснулись ее запястья, обнаженного под рукавом, но не дотронулись, замерши в сантиметре от кожи.

Она отпрянула, и в ее глазах вспыхнул знакомый огонь, смесь страха и вызова.

— Уйди, Игнат. Ты не имеешь права приходить сюда и задавать эти вопросы. Ты сам все разрушил.

— Я имею каждое право! — мой голос сорвался наконец и прогремел в тишине. — Потому что я — тот, кто знает тебя. Знает каждую твою родинку, каждый вздох. Знает, как ты любишь, когда я целую тебя вот здесь, — моя рука рванулась вперед, и я схватил ее за плечо, чувствуя под пальцами тонкую ткань и теплое тело, — знает звук, который ты издаешь, когда полностью отдаешься, знает, где у тебя на спине есть точка, от прикосновения к которой ты теряешь голову. Я знаю тебя. Я врос в тебя. Ты думаешь, ты сможешь просто так вырвать меня? Ты вытащишь меня только с мясом. И это мясо будет твое.

Я говорил, и слова лились из меня, как лава, горячие, обжигающие, полные темной страсти. Я притянул ее к себе, и ее тело, сначала напряженное, постепенно начинало слабеть, поддаваясь тому гипнотическому воздействию, которое я всегда на нее оказывал. Я прижал ее к стене, и мои губы оказались рядом с ее ухом, и мой шепот был полон животной похоти.

— Ты думаешь, он сможет тебя так узнать? — мои губы скользнули по ее щеке к уголку рта, ощущая под собой бархатистость кожи, которая пахла ею и чужим одеколоном. — Узнать, как ты любишь, когда я делаю тебе вот так? — моя рука скользнула под халат, коснувшись голой кожи на ее боку, и она вздрогнула, коротко вдохнув. — Узнать, что ты становишься совсем тихой, когда я целую тебя здесь? Узнать, как ты плачешь от счастья, когда мы вместе? Он этого не узнает никогда. Потому что это — мое. Только мое.

Я чувствовал, как ее сопротивление тает, как ее тело начинает отзываться на мои прикосновения, и эта реакция была для меня и победой, и самым страшным поражением. Мои руки двигались по ее телу, вспоминая каждый изгиб, и под моими ладонями ее кожа становилась горячей, а дыхание сбивалось. Я прижался лбом к ее лбу, вдыхая ее запах, и понял, что потерять ее — значит потерять часть себя.

— Я не могу, — прошептал я, и в моем голосе прозвучала беспомощность. — Я не могу позволить ему даже смотреть на тебя… Ты — моя. Даже когда ты ненавидишь меня, ты — моя. И это проклятие наше общее.

Но тогда она произнесла не те слова, которые я ожидал. Ее голос прозвучал тихо, но в нем не было страха, только горечь и презрение, смешанные с болью.

— Ты уже вырвал меня, Игнат. Ты изменил все, когда вошел в спальню к моей племяннице. Ты сумел вырвать меня, когда трахал ее в нашем доме, на нашей кровати, накануне нашей годовщины. Так что не говори мне сейчас о том, что я твоя. Ты сам разменял это право на молодую плоть. Ты сам все разорвал. И теперь твои руки на мне пахнут не мной, а ею. Все твои «знаю» и «помню» теперь грязны. Как и ты.