Развод. От любви до предательства

Глава 37

Очнувшись от тяжелого, беспокойного сна, в котором обрывки вчерашнего кошмара в кабинете Игната смешивались с давними, затуманенными слезами воспоминаниями о больничной палате, я лежала неподвижно, уставившись в потолок и пытаясь собрать воедино распадающиеся на части мысли, которые, словно осколки разбитого зеркала, отражали лишь искаженные фрагменты реальности и причиняли острую, ноющую боль при любой попытке прикоснуться к ним. Тело мое ныло, будто после долгого и изматывающего падения с высоты, а на шее под высоким воротником ночной рубашки пульсировало и жгло то самое место, где его губы оставили свой след, напоминающий теперь не о страсти, а о беспомощности и насилии, совершенном над моей волей. Я слышала, как за стеной осторожно, стараясь не шуметь, двигалась Нелли, готовя завтрак, и домашний звук должен был успокаивать, но сейчас он лишь подчеркивал пропасть между внешним, кажущимся порядком и хаосом, что бушевал у меня внутри, сметая все прежние опоры и уверенность. Я медленно поднялась с постели, подошла к окну и раздвинула штору, увидев за стеклом серое, низкое небо, с которого тихо и безнадежно сыпался мелкий, колючий дождь, превращавший осенний мир в размытую акварель унылых оттенков, и эта картина так точно соответствовала моему внутреннему состоянию, что я на мгновение замерла, чувствуя, как холодок тоски и безысходности медленно заполняет все существо.

Звонок в домофон прозвучал резко и неожиданно, заставив меня вздрогнуть и отпрянуть от окна, словно пойманной на месте преступления. Я услышала, как Нелли пошла открывать, и через несколько секунд ее шаги приблизились к моей комнате, а за ними послышались другие, более тяжелые и медленные, но до боли знакомые.

— Мама, — тихо сказала Нелли, приоткрыв дверь, и на ее лице читалась смесь тревоги и досады. — Бабушка с дедушкой. Я… я не знала, что они собирались приехать.

Мне ничего не оставалось, как кивнуть и, накинув на плечи легкий шелковый халат, выйти в гостиную, где у порога уже стояли Изольда Павловна и Геннадий Семенович. Моя свекровь, одетая в элегантное пальто цвета кофе с молоком и с аккуратной, как всегда, прической, смотрела на меня проницательным, оценивающим взглядом, в котором была театральная озабоченность. Свекор, напротив, выглядел усталым и постаревшим; его плечи были ссутулены, а в обычно спокойных и мудрых глазах читалось такое безнадежное разочарование, что сердце мое невольно сжалось от внезапной жалости, совершенно неуместной в данной ситуации. Он молча снял пальто, повесил его на вешалку и прошел в комнату, опустившись в кресло у окна, словно желая максимально дистанцироваться от предстоящего разговора, но его молчаливое присутствие ощущалось как тяжелый, давящий гнет.

— Доченька, родная, — начала Изольда Павловна, не снимая пальто и делая несколько шагов ко мне, ее голос звучал непривычно мягко и проникновенно, как у опытной актрисы, вживающейся в роль всепонимающей и всепрощающей матери. — Мы не могли не приехать. Мы знаем обо всем. Игнат… — она сделала паузу, искусно изображая душевную боль, и покачала головой, — он сам нам все рассказал. Рыдал, представляешь? Совсем как мальчишка. Говорит, жизнь без тебя и детей для него не имеет смысла.

Она подошла еще ближе и взяла мои руки в свои, холодные и сухие, с идеальным маникюром, и ее прикосновение заставило меня внутренне съежиться, но я не отдернула ладони, завороженная этой неожиданной, подозрительной нежностью.

— Я не оправдываю его, — продолжила она, глядя мне прямо в глаза с выражением искренней, почти материнской муки. — Поступок его — гнусный. Подлый. Мужчина не имеет права так поступать с женщиной, тем более с такой, как ты. Но, доченька, ну подумай сама, будь разумной. Ты же всегда была самой разумной. Что в итоге важнее — твоя правота, твое уязвленное самолюбие, или покой наших детей? Васенька… — она намеренно использовала уменьшительно-ласкательное имя, от которого у меня внутри все оборвалось, — он же совсем потерялся. Мальчишка не выходит из своей комнаты, с друзьями перестал общаться. А Нелли… — свекровь бросила быстрый взгляд в сторону кухни, где дочь нарочито громко переставляла посуду, — она вся на нервах, как струна. И это только начало. Ты думаешь, они не почувствуют, что будет дальше? Суды, дележ имущества, грязь, которая неминуемо выплеснется наружу. Сплетни. А твои бутики, твое дело, которое ты создавала с таким трудом? Поверь мне, одна только тень скандала в семье может погубить репутацию в нашем кругу. Кто захочет покупать одежду у женщины, которая не смогла сохранить собственную семью?

Каждое ее слово было отточено, как лезвие, и вонзалось не в броню гнева, а в мягкие, незащищенные ткани моих страхов и сомнений. Она говорила тихо, убедительно, с придыханием, и ее аргументы, поданные под соусом показной заботы, казались неопровержимыми и страшно логичными. Я чувствовала, как под их напором моя решимость, и без того подточенная вчерашним потрясением, начинает трещать и осыпаться, как песчаный замок под набегающими волнами.

— Он вину признает, — настаивала Изольда Павловна, слегка сжимая мои пальцы. — Он готов на все. На любые условия. На психолога, на отчеты, на что угодно. Он умоляет дать шанс все исправить. Зачем же рвать живое, доченька? Зачем доводить до точки, после которой уже не будет возврата? Да, он сволочь. Согласна. Но он — отец твоих детей. Плоть от плоти их. И он тебя… — она снова сделала многозначительную паузу, — он тебя любит, по-своему. Как умеет. Сильно и глубоко. Просто сбился с пути, запутался. Разве ты сама идеальна? Разве в последнее время ты давала ему то, в чем мужчина нуждается? Внимание, тепло, женскую мягкость? Ты вся в работе, в своих делах. Он, конечно, не прав тысячу раз, но и ты не безгрешна.

В этот момент с кресла у окна послышался тяжелый, усталый вздох. Геннадий Семенович не произнес ни слова, но весь его вид — опущенные плечи, руки, бессильно лежащие на коленях, взгляд, устремленный в дождь за окном, — говорил громче любых упреков. Он выглядел не как союзник жены в ее манипулятивной игре, а как человек, сломленный поведением сына и всей этой грязной историей, и его молчаливое осуждение, направленное, казалось, не столько на меня, сколько на Игната и на сложившуюся ситуацию в целом, давило на меня с невероятной силой. Я понимала, что он здесь не для того, чтобы атаковать, а как живое воплощение того самого разочарования и стыда, которое, по логике свекрови, должно было обрушиться на головы наших детей, если я пойду до конца.

Во рту пересохло, а в груди защемило тупой, ноющей болью, которая была мне знакома слишком хорошо — это была боль вины, навязанной, искусной, но оттого не менее реальной. Образ Васи, молчаливого и отстраненного, и Нелли, пытающейся казаться сильной, но каждую ночь слышащей мои подавленные рыдания, встал перед глазами с пугающей отчетливостью. А за ним потянулась вереница других картин: пустые витрины бутиков, отвернувшиеся знакомые, шепот за спиной. Игнат, умоляющий о прощении. И то самое, самое страшное — жизнь без него, одинокая и холодная, в которой мне придется каждый день видеть боль в глазах детей и знать, что я, их мать, сознательно пошла на это, предпочла свою гордость их благополучию.

Изольда Павловна, видя мое замешательство и внутреннюю борьбу, нанесла последний, тонкий удар. Она отпустила мои руки и, сделав шаг назад, сказала уже без пафоса, почти буднично, но оттого еще более убедительно:

— Подумай, Алана. Не сейчас. Просто подумай о детях. О тех, кто действительно не виноват в ваших взрослых ошибках. И о себе тоже. Разве счастье в одиночестве — это то, чего ты хочешь? Разве боль, которую ты сейчас носишь в себе, станет меньше, если ты превратишь ее в публичный спектакль? Простить — не значит забыть. Простить — значит дать шанс всем начать с чистого листа. И прежде всего — себе.

Она повернулась, взяла свое пальто и, кивнув мужу, направилась к выходу. Геннадий Семенович медленно поднялся, бросил на меня еще один долгий, усталый взгляд, в котором читалось что-то вроде извинения, и последовал за женой. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком, оставив меня стоять посреди гостиной в полной, гробовой тишине, нарушаемой лишь мерным стуком дождя по стеклу. Давление, оказанное ими, было тоньше, изощреннее и в сто раз тяжелее прямых угроз Игната. Он атаковал грубо, пытаясь взять штурмом, и это рождало отпор. Они же обложили мою крепость тишиной, жалостью и леденящей душу логикой, подрывая самые основания ее стен. И теперь, слушая, как Нелли на кухне вдруг резко захлопнула шкафчик, я чувствовала, как последние остатки моей праведной ярости тают, превращаясь в тяжелый, липкий ком вины и страха. Я почти была готова согласиться с тем, что моя правота, моя попранная честь и мое растоптанное достоинство — это слишком дорогая роскошь, которую наша семья позволить себе не может.

**** Стартовала моя новинкапожалуйста поддержите историю своими сердечками. Буду очень благодарна. Ваша Лия Жасмин

Название: После развода. Новая точка отсчета.

Аннотация

Двадцать лет идеального брама. Двадцать лет, где каждая деталь была идеальной до ужаса. Елена Зорина была уверена: они с Сергеем выиграли главный приз жизни: любовь, дети, богатство, статус. Всё, как в самой красивой сказке для взрослых.

До того дня, пока муж, с которым она прошла путь от нуля до миллионов, не заявил, что устал от брака. От этой «идеальной» жизни. И решил, что им нужно развестись.

Всё рухнуло в одно мгновение. Шок, непонимание, отчаяние. Кто она без него? Просто «бывшая жена», «разведёнка сорока трёх лет»? Но самое страшное открытие ждало впереди.

*** — Я принял решение, — начал он, и каждое слово падало, как камень в колодец, издавая глухой звук. — Я устал от всего. От этой жизни. От предсказуемости. Я задыхаюсь в этом... идеальном мире. — Каком... идеальном мире? — прошептала я, и мой собственный голос показался мне писком мыши. — Серёж, что ты несешь? — Мне сорок три, а я чувствую себя глубоким стариком. Я смотрю в зеркало и вижу не себя, а портрет успешного человека, у которого всё есть и который...который уже ничего не хочет и ничего не чувствует. — Я хочу свободы. Полной. И начать всё сначала. А с тобой... с тобой я всегда буду «мужем Елены». Всегда буду связан. Всегда буду оглядываться. Мне это не нужно.

https:// /shrt/zFpz