Развод. От любви до предательства

Глава 35

Мы остались одни в огромной, залитой светом комнате. Дверь мягко захлопнулась, и наступила тишина, такая, что в ушах зазвенело. Игнат не двинулся с места у окна. Он смотрел на меня через всю комнату, и его лицо было теперь лишено всякой маски. Оно было уставшим и раздраженным до самого дна.

— Ты совершенно не в себе, — произнес он наконец, делая первый шаг в мою сторону. Его голос был низким, сдавленным. — Ворваться сюда, устроить истерику перед людьми…

— Истерику? — мой смех прозвучал резко и неуместно. Я сделала шаг навстречу, и расстояние между нами сократилось. — Ты назвал это истерикой? Когда твоя… твоя «девочка» готова вышвырнуть меня из моей же квартиры? Когда она угрожает мне полицией, Игнат? Полицией! Потому что ты, судя по всему, дал ей понять, что у нее есть на это право! — Он оттолкнулся от подоконника и пошел ко мне. Не быстро, а с той медленной грацией. Каждый его шаг отстукивал по полу как предупреждение. Я не отступила, наоборот подняла подбородок, чувствуя, как сердце колотится от гнева. — Что эта квартира станет ее собственностью! Ты говорил ей это? Отвечай!

Он был уже рядом, так, что я чувствовала исходящее от него тепло, запах его кожи, смешанный с древесными нотами одеколона — запах, который когда-то был для меня синонимом дома.

— Я куплю тебе другую квартиру! Лучше! Больше! Целый этаж! — его голос сорвался на крик, но тут же перешел в напряженный шепот. Он схватил меня за плечи, его пальцы впились в ткань пиджака, почти достигая кожи. — Просто оставь ее в покое, ты слышишь? Она ничего не значит!

— Твоя шлюха не будет жить в квартире, которую я выбирала для нашей дочери! — вырвалось у меня, и я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Никогда! Ты слышишь? Ты обещал ей это? Обещал, что она станет хозяйкой там, где каждая деталь — это частичка моей души?

Он тряхнул меня, и в его глазах мелькнуло что-то дикое, почти паническое.

— Заткнись! Прекрати говорить о ней! — прошипел он, и его лицо исказила гримаса настоящей боли. — Это не про нее! Это никогда не было про нее!

И тогда, не в силах сдержать волну оскорбления, отчаяния и чистой, беспримесной ненависти, я рванулась, чтобы дать ему пощечину — последний, унизительный аргумент в этой грязной войне. Но он, как будто ожидая этого, перехватил мою руку в воздухе с такой легкостью, что у меня захватило дух. Его движение было стремительным, как у зверя. Одним резким движением он развернул меня спиной к себе, прижал лопатками к своей груди, а мою захваченную руку заломил за спину, зафиксировав ее своей мощной кистью. Вторая его рука обвила мою талию, прижимая с такой силой, что все воздух вылетел из легких.

— Не-ет, — прошептал он прямо в ухо, и его губы коснулись мочки, посылая по всему моему телу разряд ледяного электричества. — Я не позволю тебе ударить меня. Никогда.

— Отпусти! — попыталась я вырваться, но его хватка лишь усилилась. Он прижал меня к себе так сильно, что я почувствовала каждую мышцу его тела, каждую складку дорогой ткани его костюма. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мою шею чуть ниже уха.

— Молчи, — его голос прозвучал прямо в ухо, низкий, хриплый, лишенный всякой дистанции. — Просто молчи и слушай. Ты хотела откровенности? Получай.

Он прижался губами к моей шее, и это не было похоже на поцелуй. Его горячие губы скользнули по коже, а потом я почувствовала почти острую боль, где его зубы сжали мою кожу. Он впился в меня, оставляя метку, и по моему телу пробежала предательская дрожь, смесь отвращения и желания, что откликнулось на эту грубую демонстрацию силы. Он отпустил кожу, и я почувствовала, как на месте укуса расходится жгучее тепло.

Он почувствовал, как я застыла, и издал низкий, гортанный звук, нечто среднее между стоном и усмешкой. Его рука на моей талии ослабла на мгновение, только чтобы скользнуть вверх, к груди, и грубо, через тонкую ткань блузки, обхватить ее, сжав в ладони так, что боль смешалась с чем-то давно позабытым и постыдным.

— Боже, — выдохнул он, и его дыхание обожгло мне шею. — Алана… Когда в последний раз… когда мы вот так стояли? Когда я мог просто… вдыхать тебя?

Его губы прижались к коже у основания шеи, не целуя, а как бы впитывая ее. Потом горячий и влажный язык провел по чувствительной линии, где пульсировала жила. Я вскрикнула, пытаясь вырваться, но он только сильнее прижал меня, а его зубы легонько сомкнулись на коже, заставив меня замереть от шока и предвкушения боли. Боль пришла — сладковато-острая, а следом за ней — постыдное распространение тепла внизу живота. Он оставил засос, который будет виден часами.

— Когда я мог целовать тебя здесь, — он снова провел языком по тому же месту, заставляя меня содрогнуться всем телом, — прикасаться к тебе вот так…

Его рука, все еще сжимающая мою грудь, задвигалась, большой палец нашел напряженный сосок через ткань и принялся водить по нему кругами, то грубо, то едва касаясь. Другая его рука, удерживающая мою, ослабила хватку, но не отпустила, а потянула вниз, прижимая мою ладонь к его бедру, заставляя чувствовать вздутое напряжение в его брюках.

— Чувствовать, как ты вся дрожишь от одного моего прикосновения… Хмм…

Он втерся в меня бедрами, и этот откровенный, порочный жест вырвал у меня стон, который я тут же подавила, закусив губу до боли. Но тело уже предавало меня. Предавало годами знакомой ему реакцией, мышечной памятью, которая жила глубже, чем обида и ненависть. Внутри все сжалось и тут же расплавилось в спазме стыдного желания.

— Полгода, — его голос стал хриплым, губы двигались у самого моего уха, и каждое слово было похоже на ласку и на пытку одновременно. — Полгода ты не подпускала меня блише, чем на метр. Мы спали в разное время. Ты всегда была занята — сначала бутики, потом подготовка к нашему юбилею… Ты уткнулась в работу, как в щит. Моя жена… моя женщина перестала быть моей. А я пытался достучаться! Ужины, кино, поездки… Ты отворачивалась. Отвергала. Как будто я стал для тебя чужим.

В его голосе прозвучала боль, которая вонзилась в меня острее любых угроз. И вместе с ней — вспышка моих собственных, тщательно захороненных воспоминаний. Месяцы, когда его прикосновения стали навязчивыми, когда его ласки казались требовательными, а не нежными. Когда он пытался зажечь в нас старый огонь, а я… я отстранялась. Потому, что внутри что-то надломилось. Что-то, о чем я не могла сказать вслух даже себе. Я пыталась стереть эти воспоминания что приносили боль и вину перед ним. А он видел в этом отвержение. И, возможно, именно это отвержение и необъяснимая холодность с моей стороны и толкнула его искать подтверждения своей мужской состоятельности на стороне? Мысль была чудовищной и невыносимой. Я выдохнула, и в выдохе прозвучал сдавленный стон — от желания и от этой ужасающей догадки.

— Не… не смей, — прошептала я, но в голосе не было силы, только хрип.

— Не смей что? — он повернул мое лицо к себе, насколько позволяла поза, и его губы в сантиметре от моих. Глаза горели темно-синим огнем одержимости. — Любить тебя? Хотеть тебя? Ты моя жена. Моя. И я напомню тебе об этом. Напомню так, что ты забудешь и про эту дуру, и про свои амбиции, и про все на свете.

Он резко развернул меня, уже не удерживая за руку, но прижав обеими ладонями к краю его рабочего стола. Спинкой я упиралась в холодный полированный стол. Он встал между моих ног, грубо раздвинув их бедрами, и наклонился, чтобы захватить мои губы в поцелуе.

Его губы были жесткими, требовательными, язык вторгся в мой рот без спроса, заполняя его вкусом кофе, власти и отчаяния. Я пыталась отвернуться, оттолкнуть его, но он одной рукой схватил мои запястья, прижал их к столу над головой, а другой принялся расстегивать мою блузку. Пуговицы разлетались, скатываясь по лакированной поверхности. Холодный воздух ударил по обнаженной коже, но тут же его ладонь, горячая и грубая, прикрыла грудь, сжимая так, что я вскрикнула прямо в его рот.

Мысли путались, растворялись в водовороте противоречивых сигналов тела. Отвращение боролось с возбуждением, ярость — с извращенной ностальгией по сили и всепоглощающей власти, которую он всегда имел над моим телом. Он отпустил мои губы, и его рот скользнул вниз, к обнаженной груди, захватывая сосок в горячую, влажную пасть, заставляя мое тело выгнуться в немом крике. Все мое существо вопило против этого унижения, но предательское тепло разливалось по жилам, сжимая низ живота болезненной судорогой желания. Он был прав. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Знал, как обойти все защиты, как разжечь огонь желания, который я сама старательно тушила все эти месяцы.

Его пальцы рванули вниз, легко, почти без усилия, проникли под шелковистый слой юбки.

Воздух в кабинете застыл и единственным звуком стало шуршание материала и мой сдавленный вздох, когда его рука уперлась в бархатную преграду трусиков. Через тончайшее кружево он почувствовал жар и влагу, а я — навязчивое, давящее прикосновение его пальцев, искавших путь внутрь. Край чулка, туго обтягивающего бедро, врезался в кожу — резкая, пикантная боль, смешавшаяся с волной сладостного ожидания. Он давил, втискивался сквозь ткань, заставляя кружевную тесьму впиваться в плоть, и каждый нерв в моем теле кричал от этого грубого, животного вторжения.

В этот момент в дверь осторожно постучали, но потом постукивание стали настойчивее.

Игнат замер, его губы все еще были прижаты к моей коже. Он прошипел что-то нечленораздельное, полное бешенства и раздражения. Но не отпустил меня, напротив, его хватка на моих запястьях стала еще железнее, как будто он боялся, что я испарюсь.

— Не-ет, — простонал он снова, на этот раз обращаясь к двери. — Ни за что.

— Игнат Генадиевич, — донесся из-за двери испуганный, но настойчивый голос Марины. — Это срочно. Господин Зотов на линии. Он настаивает…

Имя Зотова подействовало на него, как удар хлыста. Он резко выпрямился, его глаза, затуманенные страстью, прояснились, наливаясь ледяной яростью. Он все еще прижимал меня к столу, но его тело напряглось.

— Скажи ему, что я занят! — крикнул он в сторону двери, и его голос был хриплым, неконтролируемым. — И чтобы больше никто не смел отвлекать меня!

В его крике была паника человека, что чувствует, как сквозь пальцы ускользает последнее, что для него важно. И в этот миг, пока его внимание было приковано к двери, я собрала все остатки воли и сил. Рывком вырвала запястья из его ослабевшей хватки и оттолкнула его от себя, соскальзывая со стола на дрожащие ноги.

— Не трогай меня! — мое собственное шипение прозвучало дико и хрипло. Я обеими руками пыталась стянуть разорванную блузку.

Он повернулся ко мне, и выражение его лица было ужасающим — обожженное желанием, искаженное яростью и каким-то детским, беспомощным недоумением.

— Алана… — он протянул руку.

Но я уже отпрянула, обходя его, как дикого зверя, и бросилась к двери. Моя рука нащупала холодную ручку.

— Стой! — его голос прогремел сзади, и я услышала его быстрые шаги.

Я рванула дверь на себя и выскользнула в приемную, не глядя на остолбеневшую Марину. Я бежала по коридору к лифтам на дрожащих ногах, чувствуя, как по щекам катятся горячие, бессильные слезы, как губы горят от его поцелуя, а на шее пылает клеймо его зубов.

За моей спиной, из-за тяжелой двери кабинета, донесся грохот, от которого вздрогнули стены. Звон разбитого стекла, тяжелый, протяжный, будто падала целая витрина. Или зеркало. Или хрустальная ваза с его рабочим столом.

Я не обернулась. Прижимая к груди остатки одежды, я нажала на кнопку вызова лифта, чувствуя, как каждый нерв в теле звенит от шока, стыда и этого проклятого, невыносимого возбуждения, которое не хотело утихать. Продолжать что-либо говорить с этим человеком было абсолютно бессмысленно. Потому что с ним нельзя было говорить. С ним можно было только воевать или сгорать. И я только что едва не выбрала второй вариант, предав саму себя и все, за что боролась эти страшные дни. Лифт, наконец, открылся, поглотив меня своим холодным металлическим нутром. Двери закрылись, отрезав меня от того ада, который я только что покинула, но я знала — я уносила его частицу с собой.