Развод. От любви до предательства

Глава 23

Утро, наступившее после той бесконечной ночи, было серым и безрадостным, его блеклый свет безучастно заливал прихожую, выхватывая из полумрака знакомые предметы, которые за последние сутки утратили свою привычную суть и превратились в немых свидетелей моего позора и горя. Я стояла посреди этого пространства, ощущая под ногами холодный паркет, и мои пальцы нервно теребили пояс на халате, будто пытаясь найти на нем опору, которую не мог найти взгляд, бесцельно блуждающий по стенам. В голове стоял густой, тягучий туман, сотканный из обрывков тяжелых мыслей и воспоминаний о минувшей ночи, каждое мгновение которой оставило на моей душе свой собственный, неизгладимый след, похожий на морщину, проступившую за считанные часы. Мое тело, не знавшее отдыха, было тяжелым и ватным, каждое движение требовало невероятных усилий, будто я плыла против мощного, невидимого течения, что уносило меня прочь от берега моей прежней жизни в открытое море одиночества и неопределенности.

Мой взгляд, скользя по комнате, внезапно наткнулся на кроссовки Игната, одиноко стоявшие у порога, будто ожидая, что хозяин вот-вот вернется и обует их, чтобы отправиться на свою утреннюю пробежку, и на его пиджак, небрежно наброшенный на спинку стула, в кармане которого я почти физически ощущала привычный контур его ключей от машины. Эти вещи, эти простые, бытовые свидетельства его присутствия, вдруг показались мне невыносимыми, они жгли мне глаза своей молчаливой нормальностью, своим спокойным существованием в мире, который для меня рухнул. Я медленно, почти на автомате, направилась к кладовке, откуда достала пустую картонную коробку из-под обуви, ее шершавые стенки и резкий запах картона на мгновение отвлекли меня от давящей реальности, и я принялась механически, без всякой мысли, собирать в нее эти разрозненные частицы его жизни, оставшиеся в моем пространстве. Я подняла кроссовки, ощутив их знакомый вес, и бережно, будто боялась разбудить, положила их на дно коробки, затем потянулась за пиджаком, и от него пахнуло его одеколоном, тем самым, что я выбирала ему на прошлый день рождения, и этот запах вызвал в горле комок горькой тоски, но я лишь сжала губы и продолжила свое дело, сметая с тумбочки его зарядное устройство, с журнального столика — пару прочитанных журналов, будто пытаясь этим ритуалом очистить территорию от следов вражеского лагеря, оккупировавшего мою душу.

Я не отдавала себе отчета в том, что буду делать с этой коробкой — швырну ли ее в мусорный бак, словно выкидывая за борт память о двадцати годах, или же с гордым видом отправлю с курьером к ней, на Ленинский проспект, дабы продемонстрировать свое презрение и окончательное решение, но сам процесс приносил мне странное, почти гипнотическое успокоение, позволяя сосредоточиться на простом физическом действии в мире, где все сложные, духовные связи оказались порваны. И в тот самый момент, когда я, наклонившись, чтобы поднять с пола упавшую ручку, почувствовала головокружение от бессонницы и накопившейся усталости, дверь в комнату Васи скрипнула и отворилась, и на пороге возник он сам, мой сын, стоявший с таким бледным и отрешенным лицом, что мне стало страшно.

Он не смотрел на меня, его взгляд был устремлен куда-то в пространство за моей спиной, и в его глазах, обычно таких живых и ярких, теперь читалась какая-то ледяная, недетская пустота, будто все эмоции в нем выгорели дотла, оставив после себя лишь холодный пепел. Он молча, не говоря ни слова, прошел ко мне, его движения были резкими и угловатыми, и я почувствовала, как внутри все сжалось от предчувствия, а он, не глядя, выхватил у меня из рук картонную коробку, прижал ее к своей груди и развернулся, чтобы уйти, и лишь тогда я нашла в себе силы окликнуть его, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно, словно я разучилась говорить.

— Вася, что ты делаешь? — произнесла я, и мое сердце заколотилось в груди, как перепуганная птица.

Он на секунду замер, но не обернулся, лишь его плечи напряглись еще сильнее, а пальцы впились в картонные борта коробки, и он проговорил глухо, уставившись в дверь, которая вела в подъезд, в тот мир, где теперь находился его отец.

— Отвезу папе. Он же где-то в другом месте ночевал, да? — его слова были лишены какого бы то ни было выражения, они были плоскими и тяжелыми, как камни.

— Сынок, подожди... — попыталась я возразить, инстинктивно протягивая к нему руку, желая остановить, обнять, вернуть назад, в наш общий мир, но он уже отворил тяжелую входную дверь, и в прихожую ворвался поток холодного воздуха с лестничной клетки, и дверь с громким, финальным щелчком захлопнулась за его спиной, оставив меня в полной, оглушительной тишине.

Я так и осталась стоять на том же месте, с протянутой рукой, не в силах пошевелиться, парализованная тем, что только что произошло. Мой сын, мой мальчик, та самая нить, что еще связывала меня с этой семьей, с этим домом, только что добровольно, с каменным лицом, понес эти жалкие пожитки тому, кто одним своим поступком разрушил все, что было для него свято, кто предал и его, и меня, и его сестру. Эта мысль была настолько чудовищной, настолько не укладывающейся в голове, что я не могла ее принять, отказывалась верить в то, что только что видела, и все мое существо пронзила острая, режущая боль, куда более страшная, чем боль от измены мужа, потому что это было отречение моего ребенка, его молчаливый выбор, его уход на сторону врага. Во рту пересохло, в глазах потемнело, и я, шатаясь, оперлась о косяк двери, чувствуя, как по щекам моим текут горячие, соленые слезы, но я даже не имела сил их вытереть, позволив им свободно катиться вниз и падать на пол прихожей, словно я была всего лишь беспомощным сосудом, переполненным горем.

И именно в этот миг, когда я была абсолютно разбита и уничтожена, с кухни донесся настойчивый, вибрирующий звонок моего телефона, разрывающий гнетущую тишину квартиры. Этот звук казался мне настолько далеким и не имеющим ко мне никакого отношения, что я поначалу просто проигнорировала его, продолжая стоять в оцепенении, но телефон звонил снова и снова, демонстрируя чью-то неуемную, раздражающую настойчивость. Сделав над собой невероятное усилие, я оттолкнулась от косяка и, как лунатик, побрела на кухню, где на столе лежал мой смартфон, экран которого ярко светился, выхватывая из полумрака знакомое, но от этого не ставшее желанным имя — «Сергей». Имя моего единокровного брата, которое я видела в последний раз, наверное, месяц назад, когда он поздравлял меня с каким-то праздником, и это воспоминание показалось мне сейчас невероятно далеким, пришедшим из какой-то другой, счастливой жизни. Я смотрела на мигающую надпись, и какое-то внутреннее, глубинное чутье подсказывало мне, что этот звонок не сулит ничего хорошего, что он станет лишь продолжением того кошмара, в котором я оказалась, но моя рука, словно сама по себе, потянулась к аппарату, и я нажала кнопку ответа, поднося его к уху, и услышала тот самый хриплый, знакомый с детства голос, который на этот раз звучал не просто грубо, а откровенно враждебно.

— Алана, ты в своем уме вообще?! — прогремел он в трубку, без всякого приветствия, и его голос был полон такой неприкрытой злобы, что я невольно отодвинула телефон от уха. — Что ты там устроила?!