Развод. От любви до предательства

Глава 16

Последний звонок был сделан. Алана медленно опустила телефон на бархатную столешницу прилавка в своем бутике. Пальцы онемели, словно от долгого сжимания холодного оружия. Тишина в зале, нарушаемая лишь тихим перешептыванием продавщиц и шелестом ткани, показалась ей оглушительной. Она сделала это. Она публично расписалась в крахе своего брака, и теперь эхо этого признания разносилось по всему ее городу.

Она машинально провела рукой по стойке с кашемировыми платками, ощущая подушечками пальцев нежную, живущую текстуру. Здесь, среди этой красоты и упорядоченности, все еще можно было дышать. Здесь царил ее закон, ее вкус, ее труд. Но оставаться здесь значило прятаться.

«Я поеду домой», — прозвучало у нее в голове ее собственное решение, твердое и неоспоримое. Не «надо ехать», а «поеду». Это был выбор, а не необходимость.

Дорога в машине прошла в тумане. Она смотрела на мелькающие огни вечерней Москвы, на спешащих по своим делам людей, и чувствовала себя отстраненной от всего этого, как будто смотрела на чужую жизнь через толстое стекло. Эффект от звонков был странным: внешняя оболочка стерлась, обнажив сырые, болезненные нервы, но одновременно с этим исчез и давящий груз секретности. Она была ранена, но больше не была соучастницей в сокрытии преступления против их семьи.

Она въехала в подземный паркинг своего элитного ЖК, заглушила двигатель и несколько минут сидела в полной тишине, прислушиваясь к собственному дыханию. Подъезд, лифт, зеркало в холле, в котором она тысячи раз поправляла волосы, спеша на встречу с ним… Все было таким знакомым. И таким чужим.

Она открыла дверь в свою квартиру. Тишина. Гробовая, густая, не та уютная, что бывает, когда дом спит, а тяжелая, выжидающая. Она прошла в гостиную, сняла туфли и остановилась посреди комнаты, медленно поворачиваясь вокруг своей оси.

«Мой дом. Наша кровать. Наши полотенца. Все стало общим. Оскверненным. Как я могу здесь оставаться?»

Мысль об отступлении, о бегстве вызвала в ней волну горького протеста. Нет. Она не уйдет. Она не отдаст ему ни сантиметра этой территории, которую они создавали вместе. Он решил сбежать в мир иллюзий и молодой плоти — пусть бежит. Но ее реальность, ее жизнь останется здесь.

С решимостью, граничащей с отчаянием, она направилась в их с Игнатом гардеробную. Большую, светлую, с зеркалами во весь рост, где когда-то они с смехом толкались локтями, собираясь на вечеринки.

Она распахнула тяжелую дверь его секции. Пахло его одеждой, его парфюмом, тем самым, что сводил ее с ума когда-то. Теперь этот запах вызывал тошноту. Она взяла с верхней полки большой дорожный чемодан, тот самый, с которым они объездили полмира. Когда-то он пах солнцем, морем и приключениями. Теперь — пылью и забвением.

Она стала методично, без злобы, почти с клинической точностью, снимать с вешалок его костюмы, рубашки, брюки. Ее пальцы скользили по дорогой ткани, и в памяти всплывали обрывки воспоминаний. Вот этот костюм он надевал на подписание важнейшего контракта. Вот в этой рубашке они летали в Венецию. Каждый предмет был частью их общей истории, частью его, того Игната, которого она любила.

«Того Игната больше нет. Это призрак. А призракам не нужны костюмы от Brioni», — сухо констатировал внутренний голос, тот самый, что помогал ей не расплакаться.

Она аккуратно складывала вещи в чемодан, стараясь не мять. Это не был акт мести. Это была констатация факта. Он сделал выбор. Он выбрал другую жизнь. Значит, его вещи должны отправиться туда же.

И вдруг, разбирая стопку футболок, она замерла. Ее нос уловил едва уловимый, но совершенно чужеродный аромат. Сладковатый, навязчивый, дешевый. Аромат духов, которые она узнала бы из тысячи. Это были духи Марики. Тот самый парфюм, что она хвасталась, купив на стипендию.

Аромат пропитал хлопок. Он въелся в ткань. Значит, он был с ней не только на даче. Он был с ней здесь, в этом доме. Возможно, она ждала его здесь, пока Алана работала. Возможно, они… здесь.

Волна такого мощного, такого физиологического отвращения накатила на нее, что она едва удержалась, чтобы не выбежать из комнаты. Она прислонилась лбом к прохладной стенке шкафа, пытаясь перевести дыхание. Ее тошнило.

«Он не просто изменил. Он позволил этому запаху, этому привкусу ее молодости и наглости, проникнуть в самое сердце нашего пространства. Это уже не просто предательство. Это надругательство».

Слезы, которых не было во время звонков, сейчас подступили к горлу, жгучие и горькие. Но она снова их проглотила. Нет. Она не даст им этой победы.

Она резко выпрямилась, схватила охапку его футболок и швырнула их в чемодан с силой, которой в себе не подозревала. Потом следующую стопку. И следующую. Изящная упаковка сменилась яростным сбрасыванием вещей в кучу. Ей было все равно, что мнется, а что нет. Ей нужно было очистить это пространство. Выжечь его присутствие, ее запах, память о его лжи.

Когда чемодан был заполнен до отказа, она захлопнула его с глухим стуком. Он стоял посреди гардеробной, огромный и неуклюжий, как гроб их прошлой жизни.

Она отнесла его в прихожую и поставила у двери. Рядом поставила второй, поменьше, с его обувью и аксессуарами. Символический жест. Физическое обозначение границы.

Она отошла на несколько шагов и посмотрела на эту груду кожи и ткани у своего порога. И снова, как и после звонков, сквозь усталость и боль пробилось странное облегчение.