Развод. От любви до предательства

Глава 46

Осознание пришло не как озарение, а как тихое, неизбежное падение в пропасть, которую я сам же и вырыл. После той ночи, когда мы с Аланой вновь стали друг для другом и тюрьмой, и спасением, я понимал — дальше так продолжаться не может. Видеть, как она, сильнейшая из женщин, которых я знал, превращается в тень самой себя от этой вечной войны между нами; осознавать, что наши дети, наши прекрасные, умные дети, прячутся по углам, как испуганные зверьки, — это было хуже любого финансового краха. Я всегда считал себя стратегом, но в этой личной битве я применял тактику слона в посудной лавке, круша все, что было мне дорого, включая собственную душу.

Марику я устранил быстро и безжалостно, как удаляют некротическую ткань. Ей была предоставлена солидная сумма, билет в одну сторону и четкое понимание, что любая попытка напомнить о себе обернется полным и окончательным социальным уничтожением. Она исчезла, и я почувствовал лишь пустоту, как после удаления зуба, который долго болел. Это не было победой. Это была лишь санация поля боя.

Но главное сражение было впереди, и противником в нем был я сам. Вернее, та часть меня, что позволила гордыне, страху и глупости взять верх над любовью. Я стоял в своем пустом, слишком большом пентхаусе, смотрел на мерцающий огнями город и думал о том, что все это — стекло, сталь, вид — ничего не стоит без нее. Без ее смеха на кухне, без ее разбросанных эскизов на моем столе, без ее холодных ног, которые она всегда засовывала мне под голень, чтобы согреть. Я разрушил не просто брак. Я разрушил вселенную, в которой нам обоим было хорошо.

На следующий день я отменил все встречи. Я сел и написал письмо. Не юридическое, не деловое. Просто письмо. От мужчины к женщине. От виноватого к обиженному. Я писал о том апрельском дне в больнице, о своей беспомощности, которую я, идиот, пытался скрыть за показной деловой активностью. О том, как боялся ее тихой, уходящей в себя боли, потому что не знал, как ее лечить, и вместо того чтобы просто быть рядом, молча держать за руку, я полез решать «проблемы», как будто нашу утрату можно было залатать новыми контрактами. Я писал о мальчике, о том, что купил тогда, втайне от нее, крошечный костюмчик, и он до сих пор лежит у меня в сейфе. Я не просил прощения за Марику. Я объяснял — подло, гадко, но честно — что это была паническая попытка убежать от чувства собственной несостоятельности, от страха, что я больше не могу быть для нее тем, кем был. Я писал, что люблю ее. Что любил всегда. Что даже в самые грязные моменты этой истории мое сердце билось только для нее, а все остальное было самообманом и бегством.

Я отправил это письмо с курьером, не ожидая ответа.