Развод. От любви до предательства

Глава 39

Спустя несколько дней после того тяжелого разговора в офисе Игната, каждый прожитый час ощущался как медленное, мучительное погружение в густую, вязкую субстанцию ожидания и неопределенности, я, следуя давно усвоенному инстинкту спасаться от собственных мыслей в работе, согласилась на деловую встречу с представителем итальянской мануфактуры, предлагавшей эксклюзивные ткани для будущей коллекции. Ланч был назначен в одном из ресторанов с панорамными окнами, где свет льется мягко и ненавязчиво, а столики расставлены на достаточном расстоянии, чтобы беседы не смешивались в общий гул, создавая иллюзию приватного пространства в самом центре шумного города. Я пришла первой, отдавшись привычному ритуалу: проверка телефона, беглый взгляд на меню, наблюдение за входящими гостями сквозь отражение в стекле, за которым медленно падал осенний листопад. И когда в дверях появилась знакомая по фотографиям в деловых изданиях фигура Германа Зотова, мое сердце на мгновение совершило странное, неровное движение, похожее на короткое замыкание внутри отлаженного механизма. Он шел не один; его сопровождала изящная женщина лет сорока с безупречной каре и в костюме такого кроя, который говорил о парижском происхождении. Это небольшое отступление от ожидаемого сценария — встреча с давним конкурентом моего мужа, человеком, чье имя ассоциировалось у меня с автомобильными аукционами и сделками с коммерческой недвижимостью, а не с миром высокой моды, — заставило внутренне насторожиться, словно я невольно сделала шаг не на ту шахматную клетку.

Он приблизился, и его рукопожатие оказалось твердым и кратким, без лишней фамильярности, а в голосе, когда он представил свою спутницу как партнера по переговорам с европейскими поставщиками, не прозвучало ни тени той снисходительной интонации, к которой я невольно готовилась, ожидая увидеть в его глазах либо любопытство к скандальной истории, либо мужское оценивание женщины, оказавшейся в сложном положении. Взгляд его был совершенно иным: внимательным, сфокусированным, лишенным как жалости, так и скрытого подтекста; он смотрел на меня так, будто видел не «жертву Игната Филлипова», а Алану Филлипову, владелицу сети бутиков, потенциального клиента и, возможно, интересного собеседника. И этo отношениe подействовалo на меня сильнее любой предусмотренной любезности или намека на сочувствие. Разговор за обедом тек плавно и легко, вращаясь вокруг технических характеристик кашемира, редких красителей, логистических сложностей и перспектив сотрудничества. Его спутница, мадам Элен, оказалась экспертом с безупречным вкусом и острым, практичным умом, и беседа втроем быстро приобрела характер рабочего обсуждения, из которого были изгнаны все личные мотивы. Зотов лишь изредка вставлял реплики, всегда по делу, но я ловила на себе его взгляд, который, отвлекаясь от образцов тканей, скользил по моему лицу, словно пытаясь прочитать что-то за строгими линиями делового костюма и профессиональной улыбки. В этом взгляде не было вызова или флирта; в нем была спокойная, почти аналитическая констатация факта: я была сильным оппонентом, и это его не раздражало, а, кажется, даже привлекало. Когда ланч подошел к концу и мы обменялись формальными обещаниями связаться для продолжения переговоров, я ощутила не облегчение, а странную опустошенность, будто сыграла трудную и важную партию, не понимая до конца ее правил.

Выйдя на прохладный осенний воздух, я направилась к своей припаркованной неподалеку машине, и именно в этот момент, когда внешнее напряжение встречи осталось позади, а внутренние защитные барьеры на мгновение ослабли, меня накрыло волной такого внезапного и всесокрушающего ужаса, что я едва успела опереться ладонью о холодный металл двери, чтобы не потерять равновесие. Это была не паника из-за Игната или Марики. Это было нечто более глубокое и древнее, поднимавшееся из самых потаенных, тщательно забетонированных глубин памяти. Перед глазами поплыли другие картины: безликие стены клиники, зеленый цвет халатов, мерцающий экран монитора, на котором не было пульсирующей точки, и лицо Игната, обращенное ко мне в машине по пути домой, — лицо, с которого начисто стерлось все, кроме оцепеневшего, ледяного отчаяния. И за этим следовало воспоминание о долгих месяцах молчания, о той стене, которую я возводила между нами, кирпичик за кирпичиком, из собственного страха, боли и непроизносимого чувства вины, которое я никогда и никому не позволяла себе признать, даже в самой сокровенной части души, потому что признать его значило бы взять на себя часть чудовищной ответственности за то, что нашу жизнь навсегда раскололо надвое. Мне стало физически плохо, в горле встал ком, а мир вокруг закружился в вихре серых красок позднего осеннего дня. Схватившись за ручку двери, я судорожно глотнула воздух, заставляя себя дышать медленно и глубоко, как когда-то учили на курсах по преодолению стресса, которые я посещала в другую жизнь, когда еще верила, что все проблемы можно решить с помощью правильной методики. Добравшись до салона, я закрыла глаза, прислонившись головой к подголовнику, и несколько минут просто сидела так, слушая бешеный стук собственного сердца, который постепенно начинал замедляться, возвращаясь к привычному, размеренному ритму. Затем, почти на автомате, я достала телефон и набрала номер Олега. Его голос, сухой и деловой, прозвучал как спасательный круг, брошенный в бушующее море эмоций.

— Олег, это Алана. Мне нужно, чтобы вы действовали быстрее. По всем фронтам. Я не могу больше ждать.

Он, не задавая лишних вопросов, лишь уточнил несколько технических деталей и пообещал в течение двух дней представить обновленный план действий. Положив трубку, я почувствовала слабое, призрачное подобие контроля над ситуацией, как если бы, потеряв управление кораблем в шторм, я все-таки смогла ухватиться за штурвал, даже не представляя, куда он ведет. Остаток дня прошел в попытках заниматься рутинными делами: проверка счетов от поставщиков, разговор с управляющей бутиком, бессмысленное перекладывание бумаг с одного края стола на другой. Нелли была в университете, Вася, наверное, у друзей, и просторная, безупречно оформленная квартира, которая когда-то казалась воплощением нашего общего успеха и тепла, теперь ощущалась как огромная, звенящая пустотой раковина, где каждое движение, каждый звук отдавался гулким, неприятным эхом. К вечеру это чувство одиночества и оторванности от самой себя достигло такой остроты, что я, движимая внезапным, необъяснимым порывом, пошла в гардеробную, к лестнице, ведущей на антресоли, — место, куда я не поднималась много месяцев. Там, в глубине, за коробками со старыми альбомами и сезонными вещами, хранилось то, что я приказала себе забыть.

Небольшая картонная коробка, ничем не примечательная, была обернута в простую коричневую бумагу. Я сняла ее, села на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и развернула. Внутри, аккуратно сложенные, лежали несколько крошечных предметов: пара вязаных пинеток нежно-голубого цвета, которые я купила, уже зная, что у нас будет сын, миниатюрный комбинезон с вышитой улыбающейся улиткой, тончайшая шерстяная пеленка. Я взяла пинетки в руки, и их размер, такой невероятно маленький, способный уместиться на моей ладони, вызвал во мне не поток слез, которых я, казалось, уже не имела в своем распоряжении, а странное, почти оцепеневшее состояние. Я сидела на пыльном полу в полумраке гардеробной, сжимая в пальцах эту мягкую голубую шерсть, и смотрела на эти вещи, которые так и не стали ничьими, которые остались символами несостоявшегося будущего, замершего вместе с тем тихим апрельским днем. И тогда, в полном одиночестве, нарушаемом лишь далеким гулом города за окнами, я произнесла вслух, едва слышным шепотом, который сорвался с губ сам собой, без участия сознания:

— Прости.

Это слово повисло в неподвижном воздухе маленького помещения, и я не могла определить, кому оно было адресовано: тому мальчику, который так и не родился; себе, не сумевшей его сохранить; Игнату, с которым мы не смогли пережить эту потерю вместе; или той женщине, которой я была когда-то, до того как все сломалось. Возможно, всем им сразу. В этом слове не было катарсиса или облегчения, лишь горькое, окончательное признание факта, с которым придется жить дальше, как живут со шрамом, не исчезающим с годами, а лишь бледнеющим и становящимся частью ландшафта собственного тела. В этот самый момент, словно подстроенный жестоким режиссером этой жизненной драмы, в кармане моего лежащего рядом на полу мобильного телефна коротко и деловито прозвучал сигнал о входящем сообщении. Я машинально потянулась к нему, все еще держа в другой руке пинетку. На экране горело имя: Герман Зотов. Текст был краток: «Спасибо за сегодня. Ткани будут готовы скоро.». Я прочла эти строки несколько раз, и они не вызвали ни раздражения, ни радости, ни страха. Они просто были. Это был амек на другую реальность, параллельную той, в которой я сидела на полу среди пыли и теней прошлого. Я не стала стирать сообщение. Я положила телефон обратно, аккуратно завернула голубые пинетки в мягкую ткань, убрала коробку на ее законное место в самый дальний угол и поднялась с пола, отряхивая с колен невидимые частицы пыли и памяти. Когда я вышла из гардеробной в освещенную теплым светом люстры гостиную, где все говорило о благополучии и порядке, я чувствовала себя странным образом собранной, как если бы какая-то важная, долго откладываемая внутренняя работа была наконец начата, и отступать от нее уже не было пути.