Развод. От любви до предательства

Глава 41

Нелли, наблюдая за моим медленным, словно подводным, существованием в последние дни, когда каждое движение требовало невероятных волевых усилий, а лицо, по ее словам, напоминало застывшую маску из белого, лишенного жизни воска, в пятничный вечер совершила небольшую, но решительную диверсию. Она заказала суши, что само по себе было жестом, ибо мы обе знали, как Игнат презирал эту еду, называя ее холодным бессмысленным фастфудом, достала из барной стойки бутылку дорогого совиньон блана, которую кто-то подарил нам на прошлый Новый год, и устроилась на диване с таким видом, будто не намерена принимать никаких возражений.

— Мама, — сказала она, разливая бледно-золотистую жидкость по бокалам, — сегодня мы не будем говорить ни о чем серьезном. Ни о разводах, ни о квартирах, ни о дурацких мужчинах. Сегодня у нас девичник. Вспомним что-нибудь смешное. А если не смешное, то хоть не такое горькое. И ее упрямый, любящий взгляд, полный заботы, которую она теперь проявляла ко мне, сломал мое сопротивление, и я взяла предложенный бокал, ощутив прохладу хрусталя на кончиках пальцев.

Первые глотки вина, острые и свежие, как удар весеннего ветра, поначалу не произвели никакого эффекта, кроме легкого ощущения инородного ритуала, который мы пытались совершить. Мы говорили о пустом — о новой коллекции в бутике, о смешном преподавателе Нелли в университете, о том, как Вася втихаря доедал все сырки в холодильнике. Но по мере того как уровень вина в бутылке неумолимо падал, а в комнате сгущались мягкие сумерки, окрашенные лишь светом торшера и мерцанием телевизора, выключенного на звук, что-то во мне начало сдвигаться с мертвой точки. Расслабление, шедшее от этой простой, почти забытой возможности быть просто женщиной, просто матерью в компании своей взрослой дочери, сняло какие-то внутренние зажимы, и я начала рассказывать Нелли смешные истории из нашего с Игнатом общего прошлого, которые не были отравлены горечью настоящего.

Я рассказывала, как он, пытаясь впечатлить меня в самом начале наших отношений, повел меня в ресторан, который оказался ему не по карману, и ему пришлось незаметно сбегать в банкомат, пока я якобы выбирала десерт, а потом он вернулся с таким торжествующим видом, будто только что покорил Эверест. Я вспоминала, как он, уже будучи вполне состоятельным, пытался собственноручно собрать шведскую стенку для Васи и перепутал все болты, в результате чего конструкция развалилась при первом же прикосновении, а он стоял посреди гостиной с отверткой в руках и смотрел на это с таким комическим недоумением, что мы с Васей катались по полу от смеха. Эти истории, не тронутые тенью будущих измен и предательств, были наполнены светом того простого человеческого счастья, которое мы когда-то делили, и, рассказывая их, я впервые за долгое время смеялась искренне, а Нелли смеялась вместе со мной, и в этот момент казалось, что тяжелый свинцовый колпак, давивший на меня все эти недели, немного приподнялся, пропуская внутрь глоток свежего воздуха.

Именно в этот момент, когда смех еще звучал в комнате, а на душе стало хоть немного легче, раздался звонок моего телефона, лежавшего на журнальном столике. На экране мигало незнакомое номер, и я, подумав, что это, возможно, курьер или кто-то из бутика по срочному вопросу, с легким вздохом прервала рассказ и ответила. В трубке послышался официальный, усталый мужской голос, представившийся дежурным инспектором отделения полиции № 5, который спросил, знаю ли я гражданина Филлипова Игната Геннадиевича, и, получив утвердительный ответ, сообщил, что указанный гражданин был доставлен в отделение для выяснения обстоятельств и просит меня приехать, поскольку, цитируя, — иначе ему грозит административное задержание, а он, похоже, не в состоянии даже связно объяснить, где живет.

Услышав это, я на мгновение онемела, глядя на Нелли, которая, увидев выражение моего лица, перестала улыбаться. Чувство абсурдности происходящего, смешанное с раздражением и усталостью, мгновенно вернуло меня в суровую реальность. Я поинтересовалась, что же он такого совершил, и инспектор, с нескрываемым раздражением в голосе, пояснил, что гражданин Филлипов, находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения в баре на Цветном бульваре, вступил в словесную перепалку, а затем и в драку с другим посетителем, в результате чего был причинен незначительный ущерб имуществу заведения, а оба участника инцидента с травмами различной степени тяжести были доставлены для составления протокола.

— Второй, — добавил инспектор, — тоже не подарок, какой-то Зотов, но он хоть адвоката своего вызвал, а ваш вот на вас уперся. Услышав фамилию Зотов, я закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается волна острого, почти истерического желания рассмеяться от всей этой нелепости. Два взрослых, казалось бы, состоявшихся мужчины, два конкурента, устроившие потасовку в баре, как какие-то подростки, и теперь один из них, мой блестящий и властный супруг, сидит в участке и просит, чтобы его вызволила жена, от которой он фактически ушел к двадцатилетней племяннице. Ирония ситуации была настолько горькой и настолько совершенной, что даже злиться уже не оставалось сил.

Я сказала инспектору, что приеду, положила трубку и несколько секунд просто смотрела в пространство, пытаясь осмыслить этот очередной виток абсурда в моей жизни. Нелли, дослушавшая одну сторону разговора, подняла брови с немым вопросом.

— Папа, — сказала я, не в силах подобрать более подходящих слов, — устроил драку в баре с Зотовым. Теперь оба в полиции. Меня просят приехать и забрать моего дорогого супруга, пока его не отправили в обезьянник.

Нелли сначала открыла рот от изумления, потом фыркнула, и в ее глазах тоже мелькнуло то самое смешанное чувство неловкости и черного юмора.

— Ты идешь? — спросила она. Я вздохнула, поднялась с дивана и направилась в прихожую за сумкой и ключами.

— Похоже, что да. Хотя, возможно, мне стоило оставить его там на ночь в качестве естественного последствия его же выбора, но, боюсь, тогда утром будет еще больше проблем, которые опять же придется решать мне.

Дорога до отделения полиции заняла около сорока минут, и все это время я сидела на заднем сиденье такси, глядя на мелькающие за окном ночные огни и чувствуя себя героиней какого-то плохого фарса. Я не испытывала ни страха, ни волнения, лишь глухое, усталое раздражение и ощущение абсурда, которое не покидало меня с момента звонка. Когда такси остановилось у невзрачного здания, я расплатилась и, сделав глубокий вдох, как перед прыжком в холодную воду, вошла внутрь.

В помещении царила привычная для таких мест унылая атмосфера, пахло старым линолеумом, табачным дымом и несвежим кофе. За столом дежурный, тот самый, с которым я говорила по телефону, мрачно что-то печатал на старой механической пишущей машинке. Увидев меня, он кивнул в сторону длинного скамейки у стены.

— Ждите здесь, скоро приведем.

Я села, сжимая в руках сумку, и через пару минут из соседней комнаты вышел, вернее, его вывели под руку, Игнат. Его вид был красноречивее любых слов. Дорогой костюм был помят, на рубашке в районе ворота темнело пятно, похожее на пролитый напиток, одна сторона лица была заметно покрасневшей, а под глазом начинал проступать синеватый оттенок будущего фингала. Он шел, слегка пошатываясь, но, увидев меня, попытался выпрямиться и придать лицу выражение прежней уверенности, что получилось у него на редкость жалко и неубедительно. За ним, в сопровождении молодого человека в строгом костюме с портфелем, явно адвоката, появился Герман Зотов. Его состояние было немногим лучше: волосы растрепаны, галстук болтался на шее, а на скуле красовалась ссадина. Но, в отличие от Игната, он выглядел скорее усталым и раздраженным, чем беспомощно пьяным, и при виде меня его взгляд на мгновение встретился с моим, и в его глазах я прочла извинение и досаду, после чего он быстро отвернулся, что-то говоря своему адвокату.

Инспектор, выложив на стол несколько бумаг, начал бормотать что-то о примирении сторон, о возмещении ущерба владельцу бара, который оба господина уже гарантировали, и о нежелательности подобных инцидентов в будущем. Игнат стоял, мрачно уставившись в пол, и лишь изредка бросал на Зотова взгляд, полный такой немой, животной злобы, что стало даже немного не по себе. Зотов же, слушая инспектора, кивал, подписывал какие-то бумаги, которые ему протягивал адвокат, и всем своим видом демонстрировал желание поскорее покинуть это заведение. Когда формальности были окончены, адвокат Зотова кивнул инспектору, а затем, к моему удивлению, слегка поклонился мне, после чего его клиент, не глядя больше ни на кого, развернулся и вышел на улицу, где его, видимо, ждала машина.

Теперь очередь была за нами. Инспектор сунул Игнату какую-то бумажку для подписи, тот не глядя нацарапал на ней какую-то закорючку, после чего дежурный махнул рукой, мол, свободны. Игнат, все еще пытаясь сохранить остатки достоинства, шагнул ко мне, но походка его была столь неуверенной, что он едва не налетел на угол стола. Я, не сказав ни слова, развернулась и пошла к выходу, слыша за спиной его неуклюжие шаги. На улице он нагнал меня, и мы вместе молча направились к ближайшей дороге, где можно было поймать такси. Шли мы несколько минут, и это молчание было густым и неловким, пропитанным запахом перегара, стыда и все той же нелепости происходящего.

Когда мы вышли на более освещенную улицу, он наконец заговорил, его голос был хриплым и прерывистым.

— Алана, я… это все он начал, он намекнул, что… что у вас…., что ты… — Он не договорил, запнувшись. Я остановилась и повернулась к нему. Уличный фонарь освещал его помятое, несчастное лицо с наливающимся синяком под глазом, его разорванную воротом рубашку, его весь жалкий и неприглядный вид павшего с пьедестала идола. И в этот момент все — и боль, и гнев, и обида, и даже печаль, что я испытывала всего пару часов назад, вспоминая нашего молодого Игната, — сложилось в одну совершенную картину абсурда. Я посмотрела на него, на этого человека, который когда-то был моей вселенной, а теперь представлял собой лишь тень своего былого величия, сидящую в луже собственного же производства, и не смогла сдержать горькой, ироничной улыбки.

— Знаешь, дорогой, — сказала я спокойно, глядя прямо в его мутные глаза, — когда-то давно, в том самом ларьке, ты дрался за нашу первую выручку с каким-то хамами, и я тогда боялась за тебя, но гордилась тобой. Сейчас же ты подрался из-за своих больных фантазий в баре, и мне за тебя только безумно стыдно. И еще больше стыдно, что ты, Игнат, позвал меня, чтобы я вытаскивала тебя из этого унизительного положения. Кажется, наша жестяная коробка не просто сломалась, она проржавела насквозь.