Развод. От любви до предательства

Глава 22

Последний луч заходящего солнца медленно уплывал за линию горизонта, уступая место густым, бархатным сумеркам, которые заполняли комнату, словно тяжелая, беззвучная вода. Я лежала на краю нашей огромной кровати, вцепившись пальцами в подол своей старой ночной рубашки, и прислушивалась к тому, как гулкая, необъятная квартира по крупицам поглощает дневные звуки, затихая в преддверии ночи. За стеной затихли шаги Васи, доносился приглушенный гул его компьютера, а потом и этот звук исчез, сменившись безмолвием, которое казалось куда более громким, чем любая музыка. Нелли тоже, судя по всему, отправилась в свою комнату, и теперь дом замер в состоянии напряженного, хрупкого ожидания, которое давило на виски тяжестью невысказанных слов и не заданных вопросов. Я знала, что не усну, мое тело было натянуто, как струна, каждый нерв трепетал в предчувствии чего-то неминуемого, и я не могла заставить себя закрыть глаза, боясь тех образов, что немедленно хлынут в сознание, едолько веки сомкнутся. Раньше, даже после самых яростных наших ссор, я всегда слышала, как в предрассветной мгле щелкает замок, как поскрипывает половица в прихожей под его знакомым, уверенным шагом, как шуршит куртка, вешаемая на вешалку, и это приносило мне странное, горькое утешение, потому что означало, что наш мир, пусть и треснувший, все еще вращается вокруг своей оси. Сегодня этой оси не стало.

Он не вернулся.

Эта мысль родилась где-то глубоко внутри, маленьким, холодным семенем сомнения, и теперь она прорастала сквозь все мои естества, опутывая внутренности ледяными побегами, цепкими и неумолимыми. Где он сейчас? Неужели он там, в той самой светлой студии на Ленинском проспекте, которую мы вместе выбирали несколько месяцев назад, радуясь удачной инвестиции, строя планы о том, как будем сдавать ее в арену молодым специалистам? Неужели он растянулся на том диване, что мы долго и придирчиво выбирали в салоне, споря о цвете обивки, но в итоге остановились на том самом, теплом песочном оттенке, потому что он напоминал нам о песке на том самом пляже в Коктебеле, где мы были двадцать лет назад? Дышит ли он тем самым воздухом, который пахнет еще не выветрившимся запахом свежего ремонта, краски и нового ламината, запахом начала, а не конца? А может, он лежит в постели, на том матрасе, что мы тестировали вместе, смеясь, как дети, падая на него в магазине, и который я в итоге заказала, потому что он был идеально жестким для его спины и в меру мягким для меня? И спит ли он, обняв ее, прижавшись к той юной, упругой коже, которая еще не знала ни тягот материнства, ни бессонных ночей у кроватки больного ребенка, ни морщин, проступающих у глаз от смеха и слез, прожитых вместе?

Я зажмурилась, пытаясь вытереть эти картины из своего воображения, но они были настойчивее меня. Вместо них поплыли другие образы, старые, выцветшие, как дорогие сердцу фотографии. Наше первое море. Я помню соленый вкус его губ после долгого заплыва, помню, как он нес меня на руках по гальке, смеясь моим жалобам, что камешки больно впиваются в босые ноги, а солнце садилось за горизонт, окрашивая воду в багряные и золотые тона. Помню его лицо, залитое слезами, но сияющее таким безмерным счастьем, когда он впервые взял на руки нашу крошечную Нелли, завернутую в розовый конверт, и прошептал ей что-то, чего я не расслышала, но что заставило ее маленькие пальчики сжаться вокруг его большого. Помню, как мы красили стены в нашей первой общей квартире, крошечной хрущевке, доставшейся нам от бабушки, и как мы оба были перепачканы белой краской с головы до ног, и он нарисовал мне сердечко на щеке, а я ему — смешную рожицу на лбу, и мы смеялись до слез, валяясь на застеленных газетами полах, пахнущих свежестью и будущим. Каждое из этих воспоминаний когда-то было моим сокровищем, теплым местом, куда я могла мысленно вернуться в трудную минуту, но теперь они превратились в острые лезвия, обернутые в бархат ностальгии, которые вонзались в самое нутро, причиняя почти физическую боль, потому что принадлежали уже не нам, а каким-то другим людям, жившим в другой реальности, которой больше не существовало.

Я лежала и слушала, как в гостиной отсчитывает секунды маятник больших напольных часов, подаренных нам на свадьбу родителями Игната. Их мерный, размеренный стук был единственным звуком, нарушавшим полную немоту ночи. Каждый удар молоточка по металлической струне отзывался в моей голове эхом, словно отсчитывая время не вперед, к утру, а назад, к тому моменту, когда все было иным, цельным и прочным. Каждый «тик» был каплей, точившей камень нашей общей жизни, и теперь этот камень был разрушен, а капли все падали и падали, напоминая мне о бренности всего, во что я так слепо верила.

Не знаю, сколько времени прошло, может, час, а может, три, когда я услышала, как по коридору проходят легкие, осторожные шаги Нелли. Они замерли у двери Васиной комнаты, потом раздался тихий стук, едва различимый, и скрип открывающейся двери. Я приподнялась на локте, инстинктивно прислушиваясь, но за дверью царила та же гнетущая тишина. Ни единого слова. Через несколько минут дверь снова скрипнула и закрылась, и шаги Нелли приблизились к моей комнате. Она постучала так же тихо.

— Мам, ты не спишь? — ее голос прозвучал устало и глухо, пробиваясь сквозь деревянную преграду.

— Нет, входи, — ответила я, и мой собственный голос показался мне чужим, осипшим от непролитых слез.

Она вошла, закутанная в свой клетчатый домашний халат, и села на край моей кровати. В свете луны, пробивавшемся сквозь щель в шторах, ее лицо казалось бледным и очень взрослым.

— Я хотела поговорить с Васей, — тихо сказала она, глядя куда-то в сторону, на темный силуэт комода. — Спрашивала, как он, не хочет ли чаю, может, просто посидеть вместе… Но он не захотел ни о чем говорить. Он просто лежал, отвернувшись к стене, и молчал. А когда я попыталась настаивать, просто сказал «отстань» таким тоном… таким пустым. Я его никогда таким не видела.

Она обхватила свои колени руками и вздохнула, а я почувствовала, как острое лезвие вины вонзилось в меня еще глубже. Это я обрушила на него этот груз, это я заставила его смотреть в глаза той чудовищной правде, что разрушила его веру в отца, в нашу семью, в незыблемость нашего общего мира.

— Я все испортила, — прошептала я, и голос мой дрогнул. — Мне не нужно было говорить ему все так прямо, так жестоко.

— Мам, нет, — Нелли повернула ко мне свое серьезное лицо, и в ее глазах читалась непоколебимая уверенность. — Ты сказала правду. Правду, которую он имел право знать. Ложь была бы куда жесточе. Он бы все равно узнал, но чувствовал бы себя обманутым дважды — отцом и тобой. Сейчас ему больно, да. Очень больно. Но он переживет это. Мы все переживем.

Она положила свою теплую руку поверх моей холодной, сжимающей край одеяла.

— А ты? Как ты? — спросила она, вглядываясь в мое лицо, и я поняла, что никакой макияж не скроет от нее следов бессонницы и горя.

— Не знаю, — честно призналась я, глядя в потолок, где причудливые тени сплетались в неузнаваемые узоры. — Я просто лежу и думаю. Вспоминаю. И не могу поверить, что все это кончилось. Что он не вернется. Что завтра наступит день, в котором не будет его привычных ритуалов — утреннего кофе, просмотра новостей, споров о том, кто поедет за Васей с тренировки. Все рухнуло в один миг.

— Он вернется, — сказала Нелли с внезапной резкостью. — Он не сможет там жить, с этой… — она с трубанием нашла слово, — с этой куклой. Он одумается.

Я медленно покачала головой, и это движение стоило мне невероятных усилий.

— Я не знаю, чего я хочу больше, — тихо призналась я. — Чтобы он вернулся, униженный и жалкий, умоляя о прощении? Или чтобы он никогда не возвращался, оставшись там, со своим позорным счастьем, и дал мне наконец возможность забыть его? Оба варианта кажутся мне одинаково невыносимыми.

Мы помолчали, и это молчание было наполнено всей горечью наших мыслей. За окном медленно светало, бархатная чернота ночи постепенно разбавлялась свинцово-серыми тонами приближающегося утра. Первые птицы за окном попробовали издать неуверенные, сонные трели.

— Ладно, — Нелли поднялась с кровати, ее силуэт вырисовывался на фоне светлеющего окна. — Попробуй поспать хоть немного. Утро вечера мудренее, как говорит бабушка Жанна.

— Спасибо, дочка, — прошептала я, и она, кивнув, вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Я осталась одна. Серый предрассветный свет медленно заполнял комнату, выхватывая из тьмы знакомые очертания — его кресло, его стопку книг на тумбочке, его любимую настольную лампу. Все эти вещи были немыми свидетелями нашей жизни, и теперь они смотрели на меня с немым вопросом. Я перевернулась на другой бок, спиной к его пустой половине кровати, и уткнулась лицом в подушку, стараясь не вдыхать его запах, который все еще хранила ткань. Но он был повсюду — в складках простыни, в воздухе, во мне самой. И я понимала, что даже если я выброшу все его вещи, перекрашу стены и перееду в другой дом, этот запах, этот привкус нашей прежней жизни будет преследовать меня еще очень долго, напоминая о том, что закончилось навсегда. А за окном между тем рождался новый день, первый день моей жизни, в которой не было Игната.