Секреты Примроуз-сквер 2

Глава 10 Пауки

Глаза долго привыкали к темноте, царившей в Трубе. Фонари давали узкий, направленный свет, чтобы не спугнуть паука. Их лучи иногда, когда у кого-то сдавали нервы, хаотично метались по кирпичным сводам Трубы. Под ногами шуршали мелкие камешки.

Констебли старались не переговариваться, и только шумное людское дыхание металось под сводами.

Йен шел первым, Дари нагло пристроилась на его плече, готовая атаковать в любой момент. Было жарко, спертый воздух провонял серой, которой так любят дышать беременные. Рубашка моментально прилипла к спине, пропитавшись потом, и Йен уже представлял, как будет на него смотреть всегда элегантный Вэл. Плохо будет смотреть, как малость с укоризной — в их мире нельзя опаздывать на ужин, и тем более приходить к нему грязным и усталым, когда не хочется поддерживать глупые беседы, а просто прижать к себе Али… Алиш и не думать ни о чем.

Путеец обошел Йена, освещая фонарем неглубокую нишу в стене:

— Пришли.

Тоннель под Примроуз-сквер был закрыт деревянным, давно прогнившим или расплавленным желудочным соком паука щитом. Милн легко плечом отдавил внутрь дверь.

— Милости просим. Я, пожалуй, туточки останусь — там заблудиться негде, а под ногами буду знатно мешать.

Йен был с ним согласен — не дело тащить туда путейцев, только под ногами будут мешаться.

Отряд Клауда отправился дальше обследовать тоннель до станции «Площадь Согласия», а более многочисленный отряд Вуда, взяв револьверы на изготовку, проник в тоннель под Примроуз-сквер. Дари, пользуясь темнотой, увеличилась в размерах, пугая ближайшего констебля и шепча:

— Свои!

Она расстегнула ремень, удерживающий на спине двуручный меч.

— Я иду первой! — сказала она, как всегда, холодно и, закинув меч на плечо, защищенное шипастым наплечником, обошла Йена.

Он достал из поясной кобуры револьвер и взвел курок. На всякий случай.

Тоннель шел чуть под изгибом, уходя все сильнее и сильнее вправо — от реки как раз вглубь Примроуз-сквер. Под конец он чуть расширился, и Йен, обладавший хорошим зрением, как и Дари, только выругался, заставляя констеблей останавливаться.

Весь тоннель был плотно оплетен паутиной, кое-где разорванной по низу. И везде, куда хватало глаз, висели пустые коконы. Йен еле слышно выругался себе под нос — среди паутины сияли ало-синим многочисленные тела пауков. Он больше десятка насчитал, из которых каждый был неменьше трех-пяти ярдов длиной.

— А-а-ахренеть, — выругался кто-то за спиной, видимо тоже обладавший хорошим ночным зрением — среди констеблей было много квартеронов.

Проходческий щит разбирать не стали, и теперь все его три деревянных этажа были в паутине, среди которой с трудом угадывались человеческие тела. Некоторые еще шевелились и стонали.

Отступать назад было поздно — пауки заметили их и, медленно перебирая лапами, стали приближаться по потолку и стенам. Да и нельзя было отступать — тут столько людей было!

Йен сделал единственное, что мог — магией подсветил тела пауков, делая их заметными для констеблей. Маг-визуал, дохлые феи! Шутка Вэла странно аукнулась Йену.

У кого-то сдали нервы, и взвизгнула первая пуля. Началась стрельба, немного истеричная и спешная. Тоннель тут же заволокло пороховым дымом. В горле першило и жалило до боли — Йен не переносил запах пороха. Дари молнией рванула вперед, не боясь попасть под огонь, меч в её руках вертелся, как мельница, разрубая тела пауков, сплошной волной хлынувших из тоннеля.

Руку Йена полоснуло огнем — в первый миг ему показалось, что он попал под дружественный огонь, но на плече, впиваясь загнутыми, как когти, хелицерами, сидел паук с фут длиной. Кто-то из-за спины скинул его в сторону, хелицеры остались в ране, вызывая жгучую боль.

Йен заледенел. Он осознал, что привел весь отряд на гибель. Только его вина, что сегодня погибнет множество хороших парней. Он должен попытаться все исправить! Йен собрал все возможные потоки магии и рванул их на себя, сплошной рекой чистой силы пропуская через свое сердце и бросая в пауков. Говорили, что лесные эльфы не умеют убивать, Йену хотелось верить, что это не так.

— Сдохните! Сдохните, твари… — кажется, он собирался кричать, только из горла, раздраженного порохом, вырвался лишь сип.

Потом была тьма и сожаление о собственной глупости. Впрочем, о глупости он думал не в первый раз.

Было больно. Рука горела, и этот пожар не могла залить вода. Этот пожар даже обезболивающее не усмиряло. Рука горела, горела и горела, а Забияка в этот раз не уговаривал потерпеть. Его рядом не было. Никого рядом не было.

Иногда губ касалось что-то холодное, и что-то горькое лилось в рот. Иногда вместо горечи был пряный бульон, так полезный больным. Или умирающим?

Удары сердца складывались в минуты, минуты в нескончаемые часы, а часы в бесконечность. Руку пекло, хотя уже гораздо слабее. Она уже не горела, а просто тлела. Боль затаилась где-то внутри, готовая вырваться при каждом удобном случае — при попытке сжать пальцы, при легких чужих прикосновениях, при абсолютно ненужном переодевании. Вот это была та еще пытка — когда кто-то принимался менять его белье, заставляя стонать от боли. Хотелось одного — открыть глаза и зашипеть в лицо, чтобы оставили уже в покое умирающего. А потом снова ложка с обезболивающим, или с горьким желудевым напитком, или пряным, солоноватым бульоном. И поглаживание по голове — вот этот момент Йен любил. Можно было прижаться к мягкой ладони ненадолго и представить, что это Алиш. Хотя Вэл не подпустил бы Алиш ухаживать за ним на пушечный выстрел. И был бы прав.

А потом во тьме, зовя за собой, загорелись синие огоньки. Йен знал, что это огни фонарщика, они всегда ведут к погибели. Это означало одно — конец боли.