Секреты Примроуз-сквер 2

Глава 17 Сны

В столицу вернулись уже в темноте — Марк сменил за рулем брата, и он, в отличие от Валентайна, ездил аккуратно и крайне медленно. Зато Йену было о чем подумать в поездке, о той же ларе Сесиль, умершей по той же причине, что и Габи. И пусть со смертью Габи пока не было никакой связи, пусть это было лишь совпадением, но в голове Йена эти две смерти почему-то сцепились, хуже того, вызывая в памяти Сержа, Брента Маккея и Дюпон-Леру, точнее Тайный Совет, с ролью которого в деле Безумца Йен так и не разобрался. Возможно, вся вина Дюпон-Леру была лишь в том, что он, как и Маккей, искал эль фаоля, но… Ведь кто-то стоял за Сесиль. Или это уже бред? И ведь не спросить уже у Дюпон-Леру, слишком он неудачно умер. Точнее, удачно, иначе Йена не было бы в живых, но… неудачно для Вэла и для расследования Йена. Мысли вились, хватались одна за другую в странной связи или даже бредовой связи. Мягко наваливалась усталость, глаза слипались, и хотелось спать. Аликс на переднем сиденье дремала. Валентайн под боком Йена попахивал огнем, и от него хотелось отодвинуться подальше… Или, наоборот, прижаться и согреться — Аирн нагло натянул на себя плед, и Йену было холодно — все же сил на Марка там, на кладбище, ушло много. В салоне повисло тягучее, тяжелое молчание, и мысли Йена начали роиться по новой, погружая в сон, в котором все смотрелось вполне логично, и была связь между Дюпон-Леру, и Сесиль, и Габи, и влюбленным воздушником, если он, конечно, существовал…

Валентайн чуть сдвинулся, подставляя плечо сонному Йену — тот снова и снова вскидывался, просыпаясь, когда его голова клонилась в бок, не находя опоры.

— Спи, наглый ты фей… Еще с час пути.

Завоняло огнем, согревая, только сил отползти от опасности у Йена уже не было.

Аирн заворочался под другим боком, и, как ни странно, Йен заснул.

…Лес от океана и до океана, огромный, темный, опасный. И люди в нем лишние, но их, беглецов из-за южного моря, пустили. Остров, веками не подпускавший людей, сдался, повинуясь слову своего короля. Остров вышел из туманов, позволяя кораблям пристать к своим высоким белым берегам. И Лес расступился — не умеют люди жить в лесу, им нужен простор и дома, и огонь. Людям дали кров, потому что Боярышник знал, что страшнее голода, войн и болезней нет ничего. Уже потом выяснилось, что бежали люди не только от этого — они бежали и от колдунов, захвативших человеческие земли и поработивших живущих там людей. И пришлось дать им защиту и от колдунов, потому что те не успокоились и пытались вернуть беглецов, а Лесу это не понравилось... Пришлось людям дать то, что способно противостоять колдунам и ведьмам — магию. Только люди не оценили этого. Им хотелось большего, и Боярышник даже понимал людей, точнее Маржина, которого считал другом — если бы сам был беглецом от голода, войн и порабощающих разум колдунов, он тоже бы хотел максимальной защиты. Он понимал и прощал. Только другие не прощали людей. И не прощали слабости Боярышника…

— Они творят запретное! Останови их, брат! Останови — они приносят жертвы при строительстве своих храмов и домов.

— Мы тоже так делаем.

— Но не собратьев же приносим в жертвы! А они приносят своих же детей, женщин и стариков…

— Лучше, чтобы они приносили в жертвы нас?

— Когда-нибудь будет и так! Поверь, брат, когда-нибудь будет и так!

— Когда станет так, тогда и поговорим.

— Ты слишком добр и слишком многое прощаешь.

— Я не лезу в чужие дела!

…Только… — Дуб всегда усмехался при этих словах… — Только эти дела были не чужими, эль фаоль. Они не были чужими, а лишь казались такими.

И рука Дуба скользит по макушке, гладя короткие светлые волосы.

— Когда-нибудь ты поймешь, что чужих злых дел не бывает. И зло чужое становится и твоим.

— Почему?

— Потому что нельзя на зло закрывать глаза. Боярышник закрыл и поплатился.

— Как?

— Его убил тот, кого он считал другом. Его убил Маржин, да так, что и костей не нашли. Никогда не закрывай глаза, считая зло чужим и не твоим. Всегда пытайся его остановить, эль фаоль. Чужого зла не бывает — рано или поздно оно коснется и тебя. И друг предаст, и любимая уйдет к другому, и отец отречется, если ты закроешь глаза на чужое зло, эль фаоль.

— А как умер…

Его выдернули из сна в самый неподходящий момент. Йен осоловело смотрел по сторонам, пытаясь проснуться — совсем стемнело, тревожа глаза светили уличные фонари, лакеи уже открыли дверцы магомобиля, зонтиками закрывая от мелкого, надоедливого дождя.

— Приехали, — сказал Вэл, протягивая Йену руку, чтобы помочь выйти из магомобиля.

Аирн, шлепая босыми ногами по лужам, уже шел к дому.

Йен вздохнул:

— И впрямь… Приехали.

Он принял протянутую руку — чувствовал он себя мерзковато.

Праздничные огни в доме погасили — Ночь Прощания проходила без них. Сегодня даже на площади Согласия не будет привычных гуляний.

Аликс, поправляя манто, стояла на улице, явно ожидая Йена — когда он выйдет и предложит ей руку. И Вэл даже проглотил это, лишь пошел рядом, осторожно посматривая на Йена. Сегодня они все после кладбища на него так смотрели — словно он барышня, и вот-вот упадет в обморок. А он всего лишь устал.

В холле особняка пахло… Едой? Знакомыми людьми? Елью? Приближающимися праздниками? Нет… Йен прикрыл глаза, не в силах понять себя — еще недавно возвращаться в этот особняк было трудно, а вот так, устав от поездки, от тяжелых, измотавших его мыслей, от бесплодности поисков, но рядом с сонной Аликс, опиравшейся ему на руку, и напряженным Валентайном, с утомленным двумя часами за рулем Марком и привычно напевавшим про дубового листка Аирном возвращаться было… правильно. И в холле, Йен наконец-то понял, пахло теплом — и это отнюдь не была гарь от угля, сгоравшего в многочисленных каминах особняка Шейлов. Это был аромат дерева, согревшейся и потекшей смолы ели, принесенной в дом, это был аромат выпечки: имбирь, и ваниль, и корица — тот самый дух приближающихся праздников. И еще немного пахло пивом — от натертой до блеска кожи многочисленных диванов и темных от времени деревянных панелей. И цветами пахло, их явно прислал барон Гровекс из своей оранжереи. И…

Йен понял, что пахло домом. Он позволил себе расслабиться — то, что никогда до этого не делал в этом особняке. Йен потер глаза, в которые как песком насыпало, и чуть сгорбил плечи — так меньше болела правая рука, которую нещадно ломило из-за дня без поддерживающей повязки. И позволил одному из лакеев… А, нет… Все же Аирну позволил снять с себя пальто. И шляпу, и… Он выругался — вот переобуться в домашние туфли он мог и сам:

— Аирн! Я не дитя…

Тот выпрямился и фыркнул:

— Зато в облаках витаешь!

— Я не витаю — я рассуждаю.

— О чем? — поинтересовался Валентайн, кидая шляпу на один из диванов, которых в огромном холле было множество.

Йен признался:

— О многом. О Мейсонах, о воздушнике, о службе, к которой надо вернуться, о Дюпон-Леру…

Оба Шейла даже вздрогнули — вот уж о ком не ожидали услышать. Вэл удивленно просил:

— А этого ты к чему вспомнил?

Йен снова потер усталые глаза:

— Да так… Случайно вспомнилось. Может, и не к чему.

Степенный Нильсон терпеливо стоял в холле, дожидаясь, когда ларам будет угодно выслушать его доклад и отдать распоряжения.

Вэл разрешающе махнул рукой:

— Нильсон, все хорошо?

— Все как обычно, милар.

— Мне что-то пришло? Письма, посетители…

— Никак нет, милар. Ларе Аликс нанесли визит семь жен джайла Аджита. Они надеются на встречу с ларой.

Цифра впечатлила даже Аирна — он душевно присвистнул:

— Чтоб я так жил! Семь жен…

Аликс покраснела, почему-то переводя взгляд с Вэла на Йена. И наоборот.

Нильсон же продолжил докладывать:

— Визитки, милара, ждут вас в кабинете. Так же письма от женских комитетов. Лару Марку прислали письма из Тайного совета и из Университета магии — письма ждут вас в кабинете, милар Марк!

И тот вежливо поблагодарил, чуть теряясь. Йен ему даже позавидовал — собственный кабинет! Валентайн явно любил своего брата.

— А мне что-то есть? — удивленно напомнил о себе Вэл.

— Нет, милар… Лэсу Йену прислали дело из участка и письмо из Тайного совета — они вас ждут в вашем кабинете.

Йен даже замер, теряясь вслед за Марком — он и не знал, что в этом доме ему тоже положен кабинет.

— Благодарю, милэ…

— Лэс Нильсон, — поправил его сам дворецкий.

— Да, простите.

Уши Йена чуть заалели — тонкости этикета скоро его добьют.

Нильсон поклонился и повернулся к явно обиженному судьбой Вэлу:

— Ах да, милар. Вам звонила лара Изабель.

— Она что-то просила?

— Нет, милар. Она сказала, что сама перезвонит. Какие-то распоряжения будут?

— Вызовите целителя — надо провести осмотр Марка и Йена. И… Сегодня нас ни для кого нет — поездка далась тяжело. Ужин подайте в Южной гостиной — как всегда в Ночь Прощания в десять часов. И… Передайте слугам наши наилучшие пожелания, надеюсь, ваша Ночь сегодня пройдет тоже хорошо.

***

До проводов года было больше двух часов, и Йен их хотел потратить с толком — ознакомиться с делом убитого воздушника, заодно прочитать письмо из Тайного совета — там ничего хорошего не ожидалось, но все же надо. О неприятностях надо знать заранее. Только усталость нарастала, заставляя прилечь в кровать. Йен даже успел быстро просмотреть папку, замечая и схематичный набросок места убийства (фото из газеты и то информативнее были, жаль, что Вэл её испепелил), и халатное отношение к сбору улик и опросу свидетелей, и явное отсутствие желания найти убийцу — нелюдя же убили, пусть и редкого нелюдя. Даже сеть, которой поймали воздушника, не описали, а ведь сети бывают разные — ловчие на зверя и рыбачьи, они и плетением различаются, и размером ячеек, и… И никого не заинтересовало, что обнаружили воздушника голым, а, значит, кто-то забрал его доспехи, и надо вновь идти к Тотти — мимо Тотти такие редкости не проходят… А потом медленно, на тихих лапах пробрался сон, привычно утягивая Йена в прошлое.

…Звонко летело над резным пологом из папоротников:

— Раз, два, три, четыре, пять,

Вышел Ловчий погулять —

Обожает жуть играть.

Тут шаталец вылезает,

Сердце девы выгрызает.

Поступь жути нелегка —

Жизнь шатальца коротка!

Считалка Ивы еще не окончена, но круг уже разрывается, и несутся прочь Дари и Аирн — эти любили мухлевать. Он же ждет до последнего, до кого момента, как скормят людей дубам, и только потом побежит прочь от неуклюжей Ивы — она младше всех, и догонять ей тяжело, даже воздушников, которым крепко-крепко связали за спиной крылья, чтобы они не жульничали в догонялках. И это кажется правильным, хоть Йена и передергивает от ужаса — воздушнику связать крылья! Но шепчет детское воспоминание — связали, а могли бы и оторвать. Лесных детей мало, воздушников больше, а наследнику Заповедного леса надо с кем-то играть и кем-то повелевать в его детском Лесу. Из лесных у него в свите Ива, Рябина, Сирень да Тополь. Причем Сирень и Тополь уже большие, они уже пара, скоро сыграют свадьбу, им играть в догонялки не с руки. Нет, эль фаоль прикажет — понесутся и будут играть, но какая радость от этой натужной игры из-под палки?

И Йен вздыхает — ну хоть что-то он правильно понимал в своем? Чужом?.. детстве.

Ива тем временем продолжает:

— Паутинник выползает,

Кто кого — никто не знает.

В паутине всем конец,

Вылезает лишь костец.

Костецу страшно лишь пламя,

Позовем людей за нами?

Скормим мы людей дубам

И пойдем все по домам!

Считалка короткая — Ива не выдержала, не упомянула Туманницу, Потницу, Полуденщика, сосальщика… Да мало ли тварей в Заповедном лесу, а сколько с собой привезли люди!

И Дуб бежит, несется прочь, а Ива выбирает Дари и мчится за ним. Она всегда первым пытается поймать Даринеля — он, глупый, сам ловится, сам стремится в её объятья, и Аирн уже напевает про них: «Кора и бере́ста! Жених и невеста!» — причем смысла в дразнилке никакого, но Аирна это не останавливает. Его остановить может только Даринель — кулаком в зубы или ухо.

Аирн затаился совсем рядом, прикладывает указательный палец к губам:

— Шшш! — а глаза уже шальные и зеленые. А ведь им всего по десять лет. Десять, а глаза уже изменились.

Дари отступает спиной назад, пытаясь высмотреть Иву… Отступает и отступает, пока крыльями не упирается в податливую, расступающуюся кору дуба…

И несется под дубами плачь Ивы, она всегда легко плачет, хоть сейчас, вырвав руку из захвата Аирна, решившего, что это всего лишь уловка девчонки, чтобы их поймать, Дуб с ней согласен — он сам готов плакать. От неверия и предательства. Только он вытирает глаза рукавом легкой рубашки — он эль фаоль, Ему нельзя реветь.

Он кладет ладонь на шершавую кору и приказывает:

— Отдай!

Но дуб молчит. Он не считает себя обязанным слушаться какого-то мальчишки.

— Отпусти! Я приказываю!

И уже пугается Аирн, достает кинжал и со всей силы вгоняет его в ствол, только и это не выпускает Даринеля из голодной дубовой утробы.

А до человеческого огня далеко. И Дуб уходит. Он бежит прочь, а вслед ему несется плачь Ивы и молчаливые удары кинжала о кору.

Дуб возвращается с мечом, который отобрал у охраны. Лучше бы топор, но люди далеко. Близко, как говорит отец, но слишком далеко, чтобы успеть с топором.

Аирн не замечает, что слезы текут по щекам, он орет:

— Ты все равно его выпустишь, тварь!

Дуб замахивается, и клинок входит в бок дуба. Снова. Снова. И снова.

— Ты его выпустишь! — опять летит над лесом крик Аирна, перекрывая мерные удары лезвия меча о кору дуба.

И дуб открывается, буквально выплевывая бледного, усыпленного древесными соками Даринеля.

Стоит Иве обнять Дари, прижимая к себе, как Аирн привычно кривится от улыбки и насмешливо кричит:

— Кора и береста! Жених и невеста! — Он знает, что Дари сейчас и мухи обидеть не может, а Дуб его никогда не останавливал. Только Дубу сейчас отчаянно хочется залепить другу в ухо, чтобы хоть раз промолчал. Чтобы понял. Чтобы… Только это Аирн. Он не затыкается и не понимает…

— Эй, вставай, эль Йен…

Его затрясли за плечо, и Йен еле подавил вызванное сном желание въехать кулаком Аирну в ухо. А тот продолжил жужжать над Йеном:

— Вставай, я тебе ванну сделал. И легкий ужин принес. И тут времени совсем чуть-чуть до праздника осталось. Вэл не поймет, если ты его пропустишь. Он же дурной — он сюда перенесет праздник, а встретить его в постели — ты этого не перенесешь.

Йен все же заставил себя разжать кулак и согласиться с доводами Аирна:

— Спасибо… Мне только в постели устроить проводы года не хватало.

Он сел, замечая, что укрыт пледом и заботливо раздет. Кем раздет, даже гадать не надо. Аирн, педантично застегивая на себе манжеты рубашки и одергивая жилет, зевнул:

— Спать хочется зверски. Но ведь не поймут. — Он направился к вешалке, проверяя приготовленный для проводов года костюм Йена, вслух считая: — раз, два, три, четыре, пять, вышел Ловчий погулять…

Йен, направляясь в ванную комнату, спросил, в упор глядя в глаза Аирна:

— А когда у тебя сменился цвет глаз?

— Ась? — Аирн даже моргнул от удивления. — Да вроде в пять мне третий желудь подарили. Меня как раз к тебе в свиту определили. Тогда и поменялся. А что?

— Так, просто. Глупости в голову лезут. — Йен обернулся в дверях ванной, — а кем ты был в моей свите?

— Так ясно кем — мальчиком для битья. А что?

— Вот же дохлые феи… — Йен закрыл за собой дверь, несмотря на крик Аирна:

— И не смей топиться! Мне, думаешь, за что капитана дали? Как раз вот за это и дали.