Алекс Делавэр - 21-25

Глава 12

– Как странно… – Энрико Хауэр мечтательно улыбнулся, словно пробудившись от приятного сновидения.

Глава кафедры общественных наук Виндзорской академии опоздал на десять минут. Майло успел позвонить матери Джеймса Уинтерторна и уточнить, где учитель физики был в интересующее нас время. Лицензированный адвокат Марта Уинтерторн, поупражнявшись сперва в юридической казуистике, в основном подтвердила слова своего сына. Был небольшой промежуток около часа, о котором она не могла сказать ничего определенного, да и свидетельство близкого родственника – не самое убедительное алиби. Тем не менее, закончив разговор, Майло спросил:

– Как по-твоему, на данный момент у нас есть причины дальше копаться в личной жизни этого бедолаги?

– Не думаю.

Раздался второй за сегодня звонок в дверь.

Человеку, который уверенным шагом вошел навстречу нам в пустую гостиную, было лет тридцать пять – сорок. Высокий, широкоплечий, мускулистый красавчик несколько нарциссического типа: густые, блестящие от лака черные волосы до плеч, брови идеальной формы, ухоженные ногти. Бежевая водолазка, подчеркивающая рельеф мышц, черные слаксы и двуцветные – черные с бежевым – туфли на толстой подошве. Золотые часы, несколько менее массивные, чем обычно бывает, зато огромное золотое кольцо на мизинце. Сильный лимонный аромат одеколона.

Вошедший окинул взглядом комнату:

– Мне нравится. Каков размер первоначального взноса?

Бархатный баритон с легчайшим оттенком латиноамериканского акцента. Ни я, ни Майло не улыбнулись.

– Я пытаюсь шутить, только чтобы скрыть растерянность и беспокойство, – извиняющимся тоном сказал Энрико Хауэр. – Встреча с полицией – в этом есть что-то кафкианское.

– День не задался, а? – согласился Майло и провел Хауэра в заднюю комнату.

Усевшись в кресло, которое незадолго перед тем занимал Джеймс Уинтерторн, Хауэр первым делом засунул ладонь себе под ягодицу и прокомментировал:

– Сиденье еще теплое. Поджаривали здесь кого-то до меня?

– Чувство юмора – полезная штука, мистер Хауэр.

– Для вас я – Рико. Как защитный механизм чувство юмора грозит наименьшим ущербом.

– Что вам сказали по поводу нашей встречи?

– Позвонила секретарша доктора Хелфготта и сообщила, что Элиза Фримен мертва и что полиция хочет побеседовать с некоторыми преподавателями.

– Вы хорошо знали Элизу Фримен?

– Постольку-поскольку.

– По нашим сведениям, у вас с ней была интрижка.

– Интрижка? Вот ведь глупость!

– То есть ничего подобного не было?

– В буквальном смысле – глупость. Интрижка! Можно подумать, мы с ней заговор готовили. А мы лишь занимались с ней сексом. – Хауэр недоверчиво покачал головой. – И только из-за этого я здесь? Из-за обычного секса?

– Женщина, с которой вы занимались сексом, мертва.

– Я что, похож на некрофила? – Хауэр усмехнулся.

– Уточняю, – произнес Майло. – Теперь эта женщина мертва.

– Да, прискорбно, но я ничего и не скрываю – мы с Элизой неоднократно занимались сексом, просто для взаимного удовольствия. Мы же с вами – мужчины, для нас тут нет ничего удивительного. Будь на вашем месте женщина, я бы еще понял; женщины склонны примешивать чувства к чисто физическим ощущениям. Но мы же не такие, как они?

– Вы преподаете психологию?

– Да, и обожаю этот предмет, – согласился Рико Хауэр. – Рано или поздно думаю написать диссертацию.

– А что еще вы преподаете?

– Историю общества – годовой курс, по полгода на девятнадцатый и двадцатый века. Факультативный семинар по городской культуре и короткий суперфакультатив «Бедность и борьба с ней».

– Суперфакультатив?

– Награда для особо старательных учеников, – Хауэр подмигнул. – В виде дополнительных домашних заданий и многостраничных рефератов.

– Похоже, вы изрядно загружены, – констатировал Майло.

– Человек, который любит то, что делает, загружен не бывает – только увлечен.

– Ага… и это относится к сексу с Элизой?

– Совершенно верно, лейтенант. Мы оба были весьма этим увлечены, я бы даже сказал – глубоко вовлечены в процесс.

– И как часто вам с ней случалось быть глубоко вовлеченными?

– При малейшей возможности… Простите, я опять начал болтать языком. Мне все это сильно действует на нервы.

– То, что вы находитесь здесь?

– Нахожусь здесь и обсуждаю с вами смерть Элизы. Которая, надо полагать, была не самой естественной, иначе меня сюда не пригласили бы… Простите мне этот телеологический экскурс.

Майло протянул ему свою карточку.

– Надеюсь, ей не было больно, – Хауэр вздохнул. – Элиза не любила боли.

– Она сама вам это сказала?

– Да, и со всей определенностью: «Я не выношу боли, Рико».

– По какому поводу случился разговор?

Энрико Хауэр положил ногу на ногу. Белые шелковые носки, настолько тонкие, что сквозь них просвечивали смуглые щиколотки, резко контрастировали с черными джинсами.

– Видимо, вы подумали о садомазохизме, что я хотел ей сделать больно в процессе секса… Нет, лейтенант, мы разговаривали уже после коитуса. Элиза повела себя очень по-женски. Многие из них в этот момент заводят разговор о себе.

Заговорщическая улыбка. Майло никак на нее не отреагировал. Хауэр повернулся ко мне, надеясь на отклик, но я сделал вид, что вообще здесь ни при чем.

– Я только хотел сказать, – поспешил исправиться Хауэр, – что Элиза стала рассказывать о своем детстве. Отнюдь не безоблачном.

– То есть?

– Отец ее не любил. Думаю, оттого у Элизы и развилась потребность в заботе и повышенная ранимость. Той ночью она хотела объяснить, что в свое время вырвалась из неблагополучной семейной ситуации и не горит желанием ее повторять. Отсюда и «я не выношу боли». Я вижу в этом маниакальное отрицание, попытку Элизы убедить себя в собственных силах. С другой стороны, желание превозмочь свой негативный опыт – это шаг в правильном направлении, так что я не стал ей перечить.

Хауэр посерьезнел.

– Ей не хватало заботы и ласки. Я бы даже сказал, что поиск ласки был краеугольным камнем в ее сексуальном поведении. Потому-то у меня – мороз по коже при мысли, что кто-то плохо с ней обошелся. Смерть насильственная?

– На данной стадии мы не хотели бы разглашать подробности.

– Понимаю, – Хауэр кивнул. – Вполне разумно.

– Но от вас она видела только ласку?

– Лейтенант, я человек, который стремится делать женщин счастливыми. Чем им приятней, тем и для меня больше удовольствия.

– То есть, если женщина попросит сделать ей больно, вы с радостью подчинитесь?

– В определенных рамках – да, только Элизе такое и в голову не пришло бы.

Майло перевернул страницу своего блокнота. Энрико Хауэр с безмятежной улыбкой смотрел на сад через окно.

– Вам нравится работа в Академии?

– Пока что да.

– Планируете сменить ее?

– Вообще-то я не любитель однообразия. Несколько лет назад доехал на мотоцикле от Сан-Диего до Панамского канала. Вскоре после этого отправился в Мьянму – то есть в Бирму – на сухогрузе. Американцев там не очень-то жалуют, но я благополучно продержался две недели. Изучал обезьян на Гибралтаре. А также мелодии фламенко в Андалузии – не как гитарист, а скорее как историк.

– Значит, рано или поздно можно ожидать, что вы снова сорветесь с места в поисках приключений?

– Жизнь – это одно большое приключение.

– Откуда вы родом? – вступил я в разговор.

– Из страны, где итальянцы говорят по-испански и считают себя немцами. – Улыбка. – Из Аргентины. Но я предпочитаю Америку. Страну неограниченных возможностей.

– Таких, как диссертация по психологии?

– Или должность в мозговом центре крупной корпорации. Или еще десять лет преподавания для талантливых, но несколько закомплексованных старшеклассников. – Хауэр взмахнул рукой. – Никогда не знаешь, где окажешься.

– На какую тему вы планируете диссертацию?

– Я хотел бы достичь высот как психотерапевт.

– По-моему, диссертация предполагает предварительное научное исследование, – заметил я. – Во всяком случае, так говорит мой двоюродный брат; он – тоже психолог.

– Я проведу исследование того, как достичь высот в психотерапии. И напишу главу-другую о влиянии психотерапевтического дискурса на эффективность суггестивного гештальта.

Бессмысленный набор слов; я с важным видом кивнул.

Энрико Хауэр прижал к груди руку, моргнул и воскликнул:

– Бедная, бедная Элиза!

По глубине эмоций кусок пенопласта дал бы ему сто очков вперед.

Майло рассказал про DVD.

Ничто не дрогнуло на лице Хауэра, он не проронил ни слова. Прошло около минуты.

– Это серьезное обвинение, сэр, – прервал молчание Майло. – Вам нечего сказать по этому поводу?

– И что я должен сказать? Что все это – ложь? Хорошо – это ложь. Что я в шоке от услышанного? Прекрасно – меня как обухом по голове стукнули. При условии, что я вам поверил.

– По-вашему, мы вам лжем?

– По-моему, – ответил Хауэр, – полицейские при необходимости могут пускаться на обман, поскольку в судах благосклонно относятся к полученным подобным образом доказательствам. Более того, я обсуждаю такое поведение в своем курсе по городской культуре. Представляю это ученикам в качестве серьезной моральной дилеммы.

– В данном случае, мистер Хауэр, никакой дилеммы нет. Элиза действительно сделала такое заявление; более того, потрудилась записать его на видео.

– Бедная Элиза! Настолько утратить связь с реальностью… Хотя что удивительного – образцом морали она никогда не была.

– В чем это выражалось?

– Она не отличалась верностью.

– Верностью кому?

– Тому бедолаге, который думал, что он для нее что-то значит.

– У нее был постоянный партнер?

– Он мог думать, что постоянный, – ухмыльнулся Хауэр. – За глаза Элиза над ним издевалась. И меня к этому приспособила.

– Каким образом, мистер Хауэр?

– Любила позвонить ему, когда мы занимались сексом. – В глазах Хауэра мелькнула свежая мысль. – А, кстати, вдруг он догадался? Ревность – чем не мотив для убийства?

– У бедолаги было имя?

– Сэл. Элиза болтала с ним по телефону, не переставая… э-э… совершать определенные движения. Прикрывая рукой микрофон, когда не могла сдержать стон. Иногда она держала перед собой их совместную фотографию. Во время нашего, так сказать, танго.

– Какого рода фотографию?

– Ничего эротического, – поспешил объяснить Хауэр. – Они вдвоем в казино, Сэл сорвал там куш. Лысый коротышка. Я полагаю, ее враждебное к нему отношение объясняется потребностью в доминировании вследствие эмоционально беспомощного детства.

– Эту фотографию она хранила в спальне, – заметил Майло. – Следовательно, уроки танго проходили у нее дома?

– Разумеется, лейтенант. А где же еще?

– Не у вас?

– Моя жена была бы против, – Хауэр усмехнулся.

Майло не клюнул на приманку и задал вопрос снова. Выражение скуки на лице Хауэра – «как надоели эти повторы!» – читалось все более и более отчетливо. Когда Стёрджис попытался выяснить его алиби, учитель откровенно зевнул и пояснил, что все это время был с женой – преподавательницей испанского в школе для девочек «Хэнкок-Парк».

– Хотите – сами спросите у нее, лейтенант.

– Не боитесь огласки?

– О, Клаудиа, конечно, примет возмущенный вид, но только и у нее самой рыльце в пушку.

– Вы живете в свободном браке?

– Свободных браков не существует, – возразил Хауэр. – Мы с Клаудией, скажем так, более склонны прощать друг другу, чем многие другие пары. Со своей стороны я, безусловно, буду возмущен, если вы перескажете ей, в чем меня обвинила Элиза, поскольку это беспардонно клеветнические измышления.

– Измышления, – повторил Майло. – Вы говорите прямо как адвокат.

– Я учился на юриста в Буэнос-Айресе, лейтенант. Но решил, что жизнь легавого – не для меня. – Хауэр пригладил волосы. – Вас самих это занятие не утомляет – иметь дело с худшими проявлениями человеческой природы?

– Как-то справляемся, мистер Хауэр.

– Рад за вас. Могу я помочь чем-нибудь еще?

Майло махнул рукой в сторону выхода. Хауэр не пошевелился. Лейтенант поднялся на ноги и постучал костяшками пальцев по спинке кресла Хауэра. Тот непроизвольно дернулся.

– Освободите-ка помещение, Рико.

Мы смотрели с крыльца, как Хауэр уселся в маленькую желтую спортивную «Мазду» и с места дал полный газ. До встречи со Скэггсом оставалось десять минут. Мы не спеша пошли по дорожке перед домом. Майло дважды затянулся и выпустил дым колечком. После третьей затяжки он заметил:

– Похоже, Элиза была из тех, кто времени зря не теряет.

– Как и положено усердному и целеустремленному воспитателю подрастающего поколения, – откликнулся я.

– Уинтерторн и Хауэр… Такое чувство, что один весь свой тестостерон отдал второму в доверительное управление. Итак, маменькин сынок или племенной жеребец? На кого бы ты поставил как на главного подозреваемого?

– Я послушаю, что нам расскажет мистер Скэггс.

– Кто бы только мог подумать, какое гнездо порока обнаружится в учительской! И что ты теперь думаешь об обвинениях, записанных Элизой?

– Предпочел бы обождать и с этим ответом.

– Не стесняйся, теория – твой конек.

– Оба признали, что имели с ней секс, но, по обоюдному согласию, – это любимая уловка насильников, чтобы обесценить результаты анализов на биологический материал. Вполне возможно, что Хауэр и Уинтерторн до встречи с нами успели все обсудить и решили, что безопасней всего будет рассказать полуправду.

Майло чертыхнулся.

– Будь это обычное расследование, я взял бы обоих тепленькими, у них не было бы ни единого шанса договориться!.. Хорошо, что ты думаешь о них как психолог?

– Уинтерторн – парнишка впечатлительный. А Хауэр, очевидно, толстокож, как носорог.

– Самоуверенный социопат?

– Скорее претенциозный.

– О да, психолог-любитель.

– Вроде барабана, такой же громкий и пустой. Из него вышел бы неплохой ведущий телевизионного шоу. На худой конец – публичный политик.

Майло рассмеялся, вытащил телефон и набрал номер Клаудии Хауэр. Последовал короткий разговор, полный любезностей и недомолвок.

– Мадам подтверждает, что дон Жуан весь вечер неотлучно находился при ней. Цена этим показаниям примерно та же, что и сказанному мамашей Уинтерторн о своем юном проказнике.

– Хауэра образцом добродетели не назовешь, – я кивнул, – но если его рассказ о детстве Элизы – правда, то ее пристрастию к выпивке и неразборчивости в связях удивляться не приходится. Равно как и ее выбору Сэла Фиделлы и тому, как она за глаза над ним издевалась. Хотел бы я побеседовать с ее родственниками… Кто-то ведь должен забрать тело?

– Будь это обычное расследование, – повторил Майло, – я уже велел бы Шону или Мо заняться поисками ближайшей родни. – Он стряхнул пепел. – Звонить бедолаге во время упражнений с нашим гаучо – есть в этом что-то такое, от чего мороз по коже.

– «Мороз по коже» в контексте нашего дела звучит довольно интересно, дружище.

Майло опустил сигару.

– Давай еще, покажи мне одно из своих чернильных пятен[6] и спроси, что я вижу.

– Извини, тесты остались в офисе… Да нет, я серьезно. У тебя отличный инстинкт; может быть, ты, сам того не зная, что-то нащупал.

– Элиза холодна к Сэлу, а в ответ он покупает сухой лед?

– Скорее, – ответил я, – Элиза играет с ним шуточки, и он тоже сыграл одну в ответ. У него ключ от дома, и алиби ничуть не лучше, чем у этих двух.

– И вместо сюжета для детективного кино у нас – банальное убийство из ревности? Да Его Святейшество кончит от радости, причем неоднократно!.. Согласен, Сэлом придется заняться серьезней, но то же самое относится и к нашим усердным воспитателям. Оба при первой возможности подставили другого. Уинтерторн – Хауэра, а тот – Фиделлу.

– Возлюби ближнего своего, – согласился я. – Напоминает слова одного из моих профессоров в те времена, когда я сам подумывал заняться преподаванием. «Помни, сынок, – сказал он мне, – в учительской среде принято продавать друг друга ни за грош, причем, как правило, большего никто и не стоит».

– Доктор Картер, мой куратор в магистратуре, говорил мне примерно то же самое, – Майло кивнул. – Прошла буквально пара дней, и доктор Картер продал меня самого. – Он взглянул на свои дешевые часы. – Интересно, а кого сдаст нам мистер Скэггс?

Он принялся тушить сигару. Как раз в этот момент к дому подъехал, фыркая выхлопом, небольшой белый «Ниссан» – грязные стекла, многочисленные вмятины – и припарковался через дорогу. Из машины вышла молодая женщина. Высокого роста и крепко сложенная, длинные, волнистые темные волосы, круглое лицо, очки в золотой оправе. Серый брючный костюм свободного покроя, под ним – так же свободно сидящая желтая блузка. Коричневая кожаная сумочка, скорее, даже целая сумка, болталась из стороны в сторону, когда женщина, торопясь, перебегала через дорогу нам навстречу.

– Вы из полиции?

– Да. А вы…

– Мне сказали, что вы хотите побеседовать со мной об Элизе. Меня зовут Пат Скэггс.