Алекс Делавэр - 21-25

Глава 18

Я вырулил на шоссе, а Майло снова взялся за телефон. Официально рабочий день в Калтехе уже закончился, но мой друг решил еще раз попытать счастья на кафедре химической инженерии. И снова автоответчик.

– Ну, точно – взрывают, – пробурчал Майло.

В транспортной полиции сообщили, что права Фрэнка зарегистрированы на адрес в двух кварталах от Калтеха. Через три четверти часа мы подъехали к зданию причудливой планировки на шесть квартир. Хотя участок украшали две цветущие магнолии, улучшить общее впечатление они не смогли. Покосившаяся стойка для велосипедов у входа была пуста, если не считать одиноко болтающейся цепи.

В полутемном холле отчетливо пахло студенческим общежитием; там обнаружились и велосипеды, загромождавшие проход. Потрескавшиеся и исцарапанные стены, ковер, местами продранный до основы, за фанерными дверями квартир гремел хип-хоп. К одной из стен были приклеены сотни мелких монеток. Кривая надпись черным фломастером гласила: «На черный день!»

За дверью Трея Фрэнка музыки не звучало. Никто не отозвался и на стук. Майло нацарапал на обороте визитки просьбу позвонить при первой возможности и засунул карточку между дверью и косяком.

– Поехали чем-нибудь перекусим, а потом еще раз попробуем. Я знаю одно рыбное заведение в центре Пасадены, у них там чуть ли не настоящий английский паб. В дартс тебя сделаю.

Через пять минут – я уже подъезжал к бульвару Колорадо – мобильник Стёрджиса исполнил фугу Баха.

– Мистер Фрэнк, спасибо за звонок. Мы хотели бы побеседовать с вами об Элизе Фримен… Так вы ничего не слышали? Как ни прискорбно сообщать, она мертва… Нет, не естественным образом… Мы пока не уверены… Да, большое спасибо, мистер Фрэнк… Да, разумеется, Трей… Нет, Трей, мы будем с минуты на минуту… Разворачивайся, визит к доктору Марлину придется отложить. Фрэнк был у соседа, мы разминулись на несколько минут. Судя по голосу, парнишка как парнишка, на известие об Элизе отреагировал ровно так же, как и любой на его месте. С другой стороны, он втихаря встречался с Элизой, хотя официально она была с Фиделлой, и цвет волос меняет так же часто, как я – рубашки. Так что здесь может скрываться что-то посерьезней «любви все возрасты покорны».

– Многогранная личность, – отметил я. – Таких и берут в Гарвард.

– Еще бы. Его Непогрешимость – живой пример.

Мы уже подъехали к дому Фрэнка, когда фуга заиграла снова.

– Стёрджис… Да, доктор Джерниган, что у вас слышно?.. Нет, еще не знаю… Может быть… Ну да, я согласен, спорить не с чем, приходится играть теми картами, которые раздали… Очень быстро, с чего я буду жаловаться… Хорошо… Да, звучит разумно… Нет, не слышал; спасибо, что сообщили… Разумеется, никому не скажу ни слова.

Майло дал отбой и поцокал зубами, прежде чем заговорить.

– Неустановленный опиат в крови Фримен оказался медицинского происхождения, оксикодон. Скорее всего, он попал к ней в желудок в жидком виде, поскольку остатков таблеток не обнаружено. Для передозировки одного его не хватило бы, но в комбинации с тем количеством алкоголя, которое нашли в ее крови, риск остановки сердца был очень велик.

– Кто-то воспользовался тем, что она набралась. Потому и жидкая форма – легче подмешать к спиртному.

– Джерниган позвонила, чтобы еще раз уточнить у меня, не было ли среди изъятого при обыске оксикодона или пустых упаковок. Я подтвердил, что не было. Она сказала, что тогда это полностью исключает версию самоубийства или несчастного случая, о чем она и напишет в рапорте.

– А о чем никому ни слова?

– О том, что она мне звонила. Вчера в лабораторию пришло Распоряжение Сверху не распространять информацию о деле Фримен помимо официальных каналов. Но Джерниган очень удивилась, что я ей не перезваниваю, поэтому пошла на риск.

– Хорошо, когда среди коронеров есть приятели!

– Угу. Где бы мне еще хоть одного взять…

Трей Фрэнк полулежал на раскладной кровати в единственной комнате своего непритязательного жилища. По левую руку от него валялись футляр для контактных линз и бутылочка с глазными каплями. Большие круглые глаза, влажные от только что закапанных капель, серо-голубые с золотой искрой. На грязной стене напротив кровати – единственное, что в этой комнате сошло бы за украшение: неаккуратно приклеенный черный плакат с одной-единственной надписью белыми буквами, обведенными по краям электрически-голубой каймой: БОСТОНСКОЕ ЦИФРОВОЕ ОБЛАКО.

– Рок-группа? – кивнул Майло в сторону плаката.

– Художественная выставка, – возразил Трей. – Это моя университетская подруга, Эллисон Бирнбаум.

– Из Гарварда?

– Ага, есть такой университет. – Фрэнк покачал головой. – Все еще не могу поверить в то, что вы рассказали.

– Откуда вы знаете Элизу?

– Делал для нее кое-какую работу. Черт, вот ведь ужас-то…

– Когда вы в последний раз с ней разговаривали?

– По телефону, пару недель назад.

Так оно и было согласно распечаткам.

– По какому-нибудь определенному поводу?

– Элиза звонила узнать, как идут дела.

У Фрэнка была странная манера говорить: слова уже можно было прочитать по губам, а звук появлялся словно с миллисекундной задержкой.

– Какие дела?

– Работа. – Парень потер кулаком глаз, потом погладил заросший редкой белой щетиной подбородок. На нем была огромная голубая футболка с гербом Йельского университета, серые тренировочные штаны, резиновые шлепанцы. Волосы были длинней, чем на фотографии с водительского удостоверения – до плеч, коричневые с медным оттенком, осветленные на кончиках. Гладкие, безволосые и безвольные руки. Узкие, покатые плечи. Обкусанные ногти.

Помимо кровати в комнате стояли ярко-зеленое кресло и полуразвалившийся комод. На комоде – электроплитка, какие-то объедки, банки с «Пепси» и из-под «Пепси», пакет сырных чипсов, книжки, тетради. В одном из углов комнаты – ком грязной одежды. На полу – ноутбук и принтер. Майло некоторое время изучал сомнительного происхождения пятно на кресле и, очевидно, решил, что лучше постоять.

– А что за работу вы для нее делали?

– Вел частные уроки, когда у нее было слишком много учеников.

– Она сама вам платила или просто рекомендовала ученикам обратиться к вам?

– Это был ее бизнес. Я получал половину почасовой оплаты, которую она брала с учеников.

– Ее бизнес процветал настолько, что сама она не справлялась?

– Месяц на месяц не приходился, – ответил Фрэнк. – Но в принципе – так.

– А вам она уроки не давала? Когда вы еще учились в школе?

Он изумленно моргнул.

– Нет, конечно.

В его голосе прозвучал упрек – дескать, как вам такое в голову пришло?

– Готовы были сдавать свой SAT без посторонней помощи?

– Подумаешь, какой-то SAT, – Фрэнк пожал плечами.

– И по каким предметам вы репетиторствовали, Трей?

– Да по каким угодно.

– И английский, и физика с математикой?

– Ну да.

– А Элиза вела только историю и английский?

– Она брала и обычную математику, но ничем серьезней предпочитала не заниматься.

– То есть анализ, стереометрия, всякие факультативы достаются вам?

– Доставались, – подчеркнул Фрэнк. – Я больше не веду уроков.

– Слишком заняты?

– У меня – исследовательская ставка на кафедре; этого хватает на жилье, пищу и чтобы платить за аспирантуру. – Фрэнк обвел взглядом комнату.

– Это общежитие?

– Официально – нет; дом принадлежит выпускнику Калтеха, и он дает студентам значительную скидку. Вы так и не сказали, что случилось с Элизой!

– Она мертва, и давайте пока не углубляться в подробности. Расскажите, как вы познакомились.

– Почему об этом нужно рассказывать?

– Потому что я об этом спрашиваю.

Фрэнк уставился на Майло.

– Простите, это я никак в себя не приду.

– Просто вы были хорошо знакомы с Элизой.

– Да, она мне очень помогла с деньгами от репетиторства.

– Когда это началось?

– В выпускном классе. Она знала, что мне нужны деньги.

– И вы были готовы для такой работы?

– С ее точки зрения – вполне, – Фрэнк снова пожал плечами.

– Заниматься с одноклассниками за деньги – вас это не напрягало?

– Они были достаточно умны и понимали: я реально им помогал.

– Зачем же умным дополнительные занятия?

В улыбке Фрэнка явственно читалось: «Да где вам понять?»

Майло уточнил:

– Достаточно умные – это еще не гении?

– В таком заведении, как Академия, семьсот сорок баллов по SAT ничего не значат; вот если поднять результат хотя бы до семисот восьмидесяти…

– И сколько умные ученики были готовы платить?

– Не они, а их родители. Плата – сто долларов в час, тысяча вперед в качестве залога. Как я уже сказал, моих было пятьдесят процентов.

– И сколько клиентов в неделю вам доставалось от Элизы?

– В лучшие времена я репетиторствовал по пятнадцать часов в неделю… Черт, не могу поверить, что Элиза мертва. – Фрэнк поднял глаза к потолку, и я вслед за ним. Штукатурка была покрыта грязными пятнами, как будто в нее бился давно не мытой головой какой-то великан.

– Семьсот пятьдесят баксов в неделю, – Майло присвистнул.

– Я пахал, как вол, за каждый цент, лейтенант.

– А теперь вам не до того?

– Мне нужно работать над диссертацией. – Фрэнк откинул с лица прядь волос.

– Какая у вас тема?

– Оборудование для реакций каталитического типа.

– Каталитического типа, – повторил Стёрджис. – О чем-то таком на днях было по телевизору…

Фрэнк не снизошел до ответа. Майло придвинулся к нему чуть ближе.

– Интересуетесь красящими веществами?

– Прошу прощения?

– Я вижу, вы красите волосы.

– Хоть какое-то развлечение, – помедлив, ответил парень.

– Попробуйте татуировку. Каталитическую, – предложил Майло.

Фрэнк неохотно улыбнулся.

– Пока не очень хочется, лейтенант.

– Кроме вас, на Элизу работали другие репетиторы?

– Только я.

– И она никого не наняла, пока вы были в Гарварде?

– Нет. Но я много репетиторствовал, когда приезжал на каникулы. Всяко лучше, чем гамбургеры жарить.

– Гамбургеры – с вашими-то талантами? Не представляю, – Майло покачал головой.

– Верите ли, лейтенант, два университетских года я именно этим и занимался каждое лето. Сначала в – «Макдоналдсе», потом – в «Бургер Кинге». На следующий год дорос до младшего официанта в закусочной. «Вам порезать потоньше, мадам?»

– Стипендию летом не платят?

– В университете полно летних программ, однако за участие не платят ни цента. За по-настоящему хорошие курсы по обмену – в Оксфорде или Кембридже – вообще надо раскошеливаться самому. А у меня отец преподает математику, мать – медсестра. Выход один: шапочка с логотипом, и добро пожаловать на жарку картошки!

– Получается, вы с Элизой были просто созданы друг для друга.

– У каждого была своя выгода, – без улыбки ответил Фрэнк.

– А почему у вас йельская футболка? – поинтересовался Майло.

Фрэнк удивленно моргнул.

– А почему бы и нет?

– Это же конкуренты!

Широкая улыбка, обнажающая ряд белоснежных зубов.

– В Лиге плюща не принято рекламировать собственный университет, лейтенант. Это считается безвкусным.

– Значит, когда меня подрезает какой-нибудь болван на «Мерседесе», а на заднем стекле у него наклейка супер-пупер-университета, то на самом деле ни в какой супер-пупер он не ходил?

– Если болван, то, скорее всего, ходил, – поправил его Фрэнк. – Я вот что хотел спросить: раз вы здесь, вы еще не знаете, кто убил Элизу?

– Я и не говорил, что ее кто-то убил, Трей.

– Вы же из отдела по расследованию убийств?

– Иногда мы занимаемся и самоубийствами.

– Так, по-вашему, это самоубийство?

– А по-вашему, такое возможно, Трей?

– А мне-то откуда знать?

– Вы никогда не замечали за Элизой склонности к депрессии?

– Никогда!

– Так сразу, без запинки? – Майло щелкнул пальцами. – Уверены?

– Я никогда не замечал ничего, похожего на депрессию. Во всяком случае, в медицинском смысле.

– А в каком замечали?

– Ну, у нее случались перепады в настроении, – начал Фрэнк. – Как и у всех остальных. В основном, сколько я помню, при мне она бывала в прекрасном расположении духа. – Парень принялся отковыривать заусеницу на пальце. – Наверное, не стоит об этом говорить, но, как я понимаю, это моя обязанность…

Еще несколько секунд на заусеницу.

– Парнишку зовут Мартин Мендоса, заканчивает Академию в этом году. Элиза с ним занималась. Не как обычно, когда к ней приходят сами ученики или их родители. Его Академия направила.

– И?..

– И возникли проблемы.

– Какого рода?

– Эмоционального, – ответил Фрэнк. – Ему все это не нравилось, – я имею в виду и собственно учиться в Академии, и дополнительно заниматься с Элизой. Он даже не пытался этого скрывать. Мендоса попал в Академию по спортивному набору, подающим в бейсбольную команду; у себя в школе он был восходящей звездой. В самом начале выпускного года получил травму и играть уже не мог, но у него был с Академией двухлетний контракт.

– Двухлетний? – переспросил Майло. – Прямо профессиональная лига.

– В известном смысле так и есть, лейтенант. Когда какой-нибудь из школьных команд в Академии приглянется хороший спортсмен из школ для бедноты, они подписывают с ним самый настоящий контракт. Если все идет как и должно, дело получается взаимовыгодное. Если же что-то не так, а в учебном плане спортсмен не очень тянет – это обычное дело, – то проблема решается сама собой. В дарвиновском понимании.

– Ученик бросает школу, не выдержав нагрузки?

– Требования-то в Академии высокие, по определению, даже для отличников, – подтвердил Фрэнк. – Для тех, кто всерьез не настроен на учебу, там просто ад кромешный.

– Выходит, повредил колено – проваливай обратно в гетто?

– Именно так, лейтенант.

– А Мартин Мендоса проваливать не пожелал?

– Как я понял из рассказов Элизы, он не сам выбрал Академию, родители настояли. Его отец работает официантом в гольф-клубе; познакомился с кем-то из выпускников Академии, рассказал про сына, так все и случилось… Только против исторической несправедливости особо не попрешь.

– О какой несправедливости речь, Трей?

– Восемь классов государственной школы, – ответил Фрэнк. – Мартину нужно было догонять и догонять. Вот Академия и наняла Элизу.

– Очень мило с их стороны, учитывая, что из бейсбольной команды он выбыл.

– Ну, можно сказать и так.

– Вы не думаете, что это был альтруизм?

– Я думаю, что к семнадцати годам человек должен иметь хоть какую-то возможность решать, что ему делать, а что – не делать. Отказывать ему в такой возможности – все равно что играть с огнем. Мартин вел себя с Элизой очень агрессивно, это ее волновало.

– Агрессивно в физическом смысле?

– Лишь на словах, но Элизу и это беспокоило. Во всяком случае, достаточно, чтобы рассказать мне.

– Она просила защиты от Мендосы?

– Да нет, конечно, просто хотела поделиться своими волнениями. Я об этом и не вспомнил бы, но теперь, когда она… Послушайте, передавая чужие разговоры, я чувствую себя кем-то вроде стукача.

– Информатора, – поправил Майло.

Молчание.

– Так, значит, Элиза боялась Мендосы?

– Да нет, скорее… Хотя, пожалуй, все-таки да, лейтенант. Она пыталась делать свою работу, как и положено, а Мендоса пропускал занятия или опаздывал – и ей постоянно приходилось перекраивать расписание, – или вообще не выполнял заданий, которые она задавала на дом… короче, лез вон из кожи, чтобы показать, как ему на все наплевать. Наконец Элиза сказала ему, что он напрасно тратит ее время и школьные деньги. А Мендоса вскочил на ноги, начал что-то орать ей в лицо, – Элиза уже думала в полицию звонить. Но он выругался, выбежал из дома, и больше Элиза его не видела.

– Когда это случилось?

– С месяц назад. А когда похороны?

– Пока что неизвестно. – Майло достал блокнот, открыл и быстро просмотрел записи. – Арни Джозеф?

– Кто это?

– У Арни бар на бульваре Ван-Найс. Элиза иногда заходила туда пропустить стаканчик, вы должны бы знать.

– Я не пью. – Фрэнк дернул заусенец, и тот оторвался. Показалась кровь, и парень зажал ранку большим пальцем. Потом снова уставился в потолок.

– Вы хотите сказать, что никогда не заходили в «Дела идут»?

Фрэнк облизал пересохшие губы.

– Нет.

– По крайней мере, вы бывали рядом. Собственно, так мы вас и нашли. Вы проводили Элизу до бара, потом был поцелуй на прощанье. Горячий и страстный – во всяком случае, так нам его описали.

– Черт! – вырвалось у Трея Фрэнка. Он откинулся на кровати и закрыл глаза, загнанно дыша.

– Хотите нам что-нибудь сказать?

Парень что-то пробормотал.

– Простите, я не расслышал.

– У нас… было это.

– Было что?

Фрэнк приподнялся на кровати, опираясь на локти. В глаза нам он старался не смотреть.

– Мы занимались любовью. Нерегулярно, время от времени. Без особой привязанности, просто для удовольствия.

– Для удовольствия, – повторил Майло.

– Или скорее для снятия стресса. – Фрэнк повернулся и посмотрел нам в глаза. Твердо, даже с какой-то бравадой. – Мы учили болванов уму-разуму, один бесконечный час за другим. Иногда требовалось забыться.