Камеристка

1. Падчерица

— Мирандолина! Мирандолина!

Противный визгливый голос мачехи ввинчивался в уши.

Я со вздохом закрыла книгу, спрятала ее под матрас, пригладила волосы. Вроде все нормально. Воротник свежий, скромное платье горчичного цвета, перешитое из маминого, локти аккуратно заштопаны, приличный и скучный вид.

Если мачеха зовет полным именем, значит, в доме гости. Так-то она меня Мирой зовет. Вообще-то, имя дурацкое. Но так меня бабушка назвала. Она меня любила.

Я помню теплые руки, помню запах сдобы и самые вкусные на свете пирожки с рисом и яйцом. Жалко, что она так рано умерла. Она мне рассказывала, как я поеду на свой первый бал в шестнадцать, и у меня будет куча женихов. И платье сошьем светло-розовое, с морозной вышивкой серебряной нитью. И не меньше пяти туго накрахмаленных подъюбников, чтоб юбка стояла колоколом, а талия казалась тоненькой, как у осы.

Не будет у меня бала, и платья тоже не будет, потому что бабушки не стало. Отец совсем одурел и растерялся, оставшись один, и быстренько женился, «чтоб у девочки была мать». А у него вычищенный кафтан, мягкая постель и сытный ужин. «Злые мачехи бывают только в сказках», — сказал он тогда. Лучше бы он экономку нанял, раз не мог справиться с домашним хозяйством!

Мачеха действительно навела порядок. Полы блестели, на коврах не было ни соринки, а ее дочь приветливо улыбалась. Рута всегда улыбалась, даже когда бросила дорогую вазу об пол, чтоб обвинить меня. Когда портила платья своей матери и пачкала свежевымытые полы.

«Это детская ревность, дорогой, не волнуйся, обычное дело», — сказала мачеха отцу. — «Девочка жестока, лжива, мстительна, неуживчива и своенравна».

Меня никуда больше не брали, я же не умею себя вести, в гостях могу выкинуть что-то непотребное, опозорить семью. Поэтому Рута ходила по гостям, на детские праздники и пикники, а я сидела дома. Мачеха вела дом железной рукой, а меня гоняла в хвост и гриву.

Рута играла в куклы, я чистила овощи. Рута вышивала, я следила за стиркой и варкой мыла. Рута шла гулять, я мыла посуду.

Затем сестрица отправилась в Кэльмет, в монастырский пансион, не абы какой, а самый лучший, получать хорошее образование, а меня снова оставили дома. Помогать мачехе вести хозяйство.

У Руты будут связи с благородными семьями через новых подруг, знатный и богатый муж, а на меня стоит ли тратить время и силы? Даже если приданое выделять на двух девочек, кто захочет жениться на такой, как я? Лучше уж сосредоточиться на судьбе той дочери, которая послужит хорошим вложением в будущее, обеспечит спокойную старость родителям. А Мирандолина будет служить экономкой у сестры. Мое будущее было определено четко и бескомпромиссно.

Нет, я не жалуюсь. Я очень многому научилась у мачехи, это правда. Вести экономно хозяйство, накрывать на стол, готовить, шить, вязать, разбираться в продуктах, тканях, пряже, коврах и хрустале. Знала цены на рынке и в лавках, научилась торговаться.

Но когда я попросила отправить меня в пансион, как Руту, папа отказал. Пансионы слишком дороги. Школа при храме, там меня научат писать, читать и считать, больше мне не потребуется. А главное, чему там учат — смирению и покорности, которых мне не хватает.

Покорности во мне было ни на грош, просто пришлось научиться молчать.

Молчать, натирая щеткой полы, молчать, счищая воск и сало с подсвечников, молчать, вываривая в щелоке простыни и белье. А если я пыталась протестовать, мачеха запирала меня в кладовке. Очень гуманно! Пальцем ведь не тронула.

Папа даже головы не повернул от газеты, когда я пожаловалась в первый раз. Тогда я поняла, что он никогда меня не любил. Либо безгранично верит мачехе. А может и то, и другое вместе. Вмешиваться он не будет.

Так и тянулись месяцы, складываясь в годы.

Руте шили шелковые и атласные платья, мне бумазейные и шерстяные. Ей жемчуг, мне бисер. Жизнь несправедлива, я к этому привыкла.

Когда сводная сестра вернулась из пансиона, я ее просто не узнала. Изящная бабочка в роскошном наряде, с тонкими кистями, отполированными ноготками. Мне же захотелось свои руки спрятать под фартук. Руки служанки, огрубевшие, с коротко обрезанными ногтями, с множеством мелких шрамиков от порезов и ожогов.

И жениха Руте нашли просто удивительного: настоящего графа, с титулом, замком, обширными землями. Правда, он был старше ее на двадцать пять лет, но это мелочи. Зато графиней будет.

У меня не то, что жениха, парня не было. Мачеха за попытки кокетства, любой взгляд в сторону мужчины оставила бы меня на неделю в кладовой, без хлеба.

Обидно было. Мне хотелось нравиться, ощутить мужское внимание, как и всем девочкам, но было не на кого даже внимание обратить. Я помнила, что мы дворяне, а какое у меня было общество? Возчики, поставщики, лавочники, работники и слуги. Ни один из них не мог приехать на белом… да на каком угодно, коне, и увезти меня в неведомые дали. Не ровня. Бабушка всегда подчеркивала, что лучшие браки между ровней. Дети мне не простят, если я стану женой простолюдина. А папенька выгонит из дома.

Скитаться по дорогам мне хотелось намного меньше, чем трудиться в теплом уютном доме. Мачеха слуг хорошо кормила, гарантированная миска густой горячей похлебки после трудового дня заставила меня не совершить глупостей. Убежать-то я могла, и даже без труда, я входила и выходила из дома совершенно свободно в любое время. Только далеко ли?

В нашем городке все знают, что я благородная. На работу не возьмут, отец рассердится. А после настоятеля храма, бургомистра и городского казначея, он четвертое лицо города. Баронский титул старший сын унаследовал, а папа младшим сыном был. Зато выгодно женился на моей маме, дочери богатого купца. Вот и вышла я беститульной дворянкой. Могу только компаньонкой к знатной даме пойти, а где у нас знатные дамы? В пансион или школу для девочек даже воспитательницей не возьмут, не говоря же об учительнице, свидетельства об обучении не имеется.

В самом лучшем случае, если меня все-таки возьмут на работу, ведь проблемы начнутся! Просто по причине того, что молодость и миловидность — востребованный товар. Я отлично видела, как вылетают встрепанные служанки из кабинета отца, пряча в карманы пару монеток. Кто там будет смотреть на мое сословие? Не хотелось опускаться до такого. Да и мачеха живо вернет меня домой. Я ведь двух-трех служанок заменяю, а жалованье мне не платят. Нет такой должности в штате, как падчерица.

Сирота при живом отце. Новенькие слуги всегда спрашивали, кто я такая. Спрашивают работу, как с прислуги, а кушаю в столовой, как леди. Падчерица. И этим все сказано.

Что до моего обучения, то на самом деле мне очень повезло.

Правда, своим везением я не стала хвастаться, иначе мачеха запретила бы ходить в храмовую школу. Но ей нужна была грамотная помощница! Вести счета, записывать и принимать белье у прачки, заполнять счетные книги, ревизовать кладовые.

Патер Корелли, который учил бедноту письму и счету, давал мне книги. Самые разные. Спрашивал о прочитанном, беседовал, развивал мой ум. Жалел. Или просто умирал от скуки, вдалбливая несносным шалунам знания, которые им не были нужны. Мы с ним и географию, и историю, и экономику проходили. Даже иртайский язык. Я говорила не бегло, с большими ошибками, но понимала почти все.

Мачеха считала меня очень богобоязненной, раз я ежедневно в храм бегаю и патеру помогаю. Запретить не могла. Но я отдыхала в храме. Долго ли смахнуть пыль с реликвий и налить масла в лампады? Остальное время мы разговаривали и пили малиновый взвар. Родной бы отец так со мной занимался, как патер. Но последние годы папенька стал крайне ленив и толст. Кроме собак, лошадей и еды его ничего не интересовало. Думаю, встреть он меня случайно в коридоре с корзиной белья, то и не признал бы.

— Это она, она! — Рута визжала вдохновенно, указывая рукой на платье, подготовленное к выходу. Голубое с оборками, с белыми бантами и кружевами

Я ахнула. Ведь буквально полчаса назад отнесла чистое, отглаженное платье в спальню Руты. И никакого багрового пятна на нем не было!

Мачеха пальцем поддела густое вещество поднесла к носу.

— Варенье, — резюмировала она. И размахнувшись, вдруг дала Руте затрещину.

Рута квакнула и выпучила глаза. Я тоже удивилась. Оказывается, мачеха отлично знает, кто испортил платье?

— Кончай свои выходки! — Прошипела мачеха. — Внизу жених ждет! Быстро надевай зеленое в складку! И марш в гостиную!

Рута с обиженным сопением полезла в шкаф за платьем.

— Забери этот кошмар, — устало распорядилась мачеха. — Замой быстренько.

— Содой и уксусом, от краев к центру, — кивнула я, подхватывая платье.

— И не скреби ткань щеткой, повредишь волокна. Это астанский шифон-бархат, очень нежная ткань.

— Да, матушка.

— Потом надень что-нибудь приличное и тоже спустись в гостиную.

— Я?!

Мачеха кинула взгляд на столик в недоеденным Рутой полдником — блинчиками с вареньем и вздохнула.

— Ты меня слышала?

— Да, матушка. Я сейчас.

Спорить дураков нет, матушка сейчас Руту пропесочивать будет за испорченное платье. В кои-то веки не мне досталось. Ну и хорошо.

Что же мне надеть? А, есть оранжевое платье с коричневыми лентами, тоже мамино. Мама была высокая и худая, а мачеха приземистая и полная, так что на сундук с нарядами никто не претендовал. Они, конечно, давно из моды вышли, но сшиты были отлично и из дорогой ткани. А что немодные, так это только дамы сходу определят, не мужчины. Когда они в моде разбирались? Где там талия и какие рукава, они и не замечают.

Пока раздумывала, быстро отмыла пятно. Зачем Рута пакость мне хотела сделать? По привычке? Из врожденной вредности, не иначе. Или рассчитывала, что мачеха меня накажет и в гостиную меня не позовут? Интересно, отец-то хоть помнит, что у него имеется дочь?

Накинув платье на веревку, помчалась переодеваться. В гостиную, так в гостиную, посижу в уголке, глазами похлопаю. Заодно посмотрю на Рутиного жениха.

Жених был… Наверное, в молодости он был красив. Высок, строен, широкоплеч. Но сейчас это была заплывшая салом огромная глыба. Я попыталась подсчитать на глаз, сколько из него можно было выкроить Рут. Получилось шесть или даже шесть с половиной. Гродетуровый[1] камзол, белая рубашка, бархатный кафтан. Но на кафтане засаленные обшлага и клапаны карманов, плохо замытые пятна на груди. Рубашка плохо отглажена и отвратительно накрахмалена, вместо задорного пышного жабо — жалкие, обвисшие тряпочки. Граф Эрнан Левенгро либо совершенно распустил слуг, либо не имеет достаточно денег на вышколенную прислугу. Я бы его камердинера уволила.

Теперь я начала рассматривать лицо графа. Несомненно, когда-то он производил впечатление. Сейчас овал поплыл, нос испещрили красные прожилки, складки уродовали щеки, под глазами мешки. Давно не мытые светлые кудри падали на плечи, усеивая их перхотью. А на макушке светлела заботливо прикрытая прядями плешь. Лысеющие мужчины правда уверены, что никому не видны их жалкие ухищрения?

Граф пьет, и пьет сильно. Он неопрятен и груб. На секунду мне стало жаль Руту.

Не хотела бы я оказаться во власти такого мужчины. Сразу видно, что он жесток, капризен, властен до деспотизма. Я у такого даже служить бы не захотела. Видно, что Рута ему абсолютно безразлична, ему нужно только ее приданое. Он с трудом терпит ее светское щебетание, и не затыкает только из-за присутствия родителей.

Если Рута рассчитывает на блеск столичных балов, приемы и роскошные платья, она будет разочарована. Сразу после свадьбы он отправит ее в замок и будет наезжать пару раз в год делать детей. А приданое размотает на карты, кости, охоту и вино. А Рута и сейчас несносна, беременная станет вдвое невыносимей.

Мужчины удалились в курительную. Папенька похвастался новым сортом сигар.

— Перестань пялиться на моего жениха! — Рута вскочила и уже стояла передо мной, сжимая кулаки. — Если ты рассчитываешь на его внимание…

— Заткнись, дура! — пошипела мачеха тихо, но явственно. — Придержи язык!

Рута изумленно захлопала ресницами. Второй раз получить отповедь?!

— Но, маменька!

— Хочешь предстать перед будущим мужем склочной ревнивой идиоткой?

Рута не хотела. Но глазами сверкнула многообещающе.

— Мирандолина поедет с тобой в замок. Экономкой. Граф согласился. — Сообщила мачеха.

— Но, мама! Я не хочу ее видеть! — взвилась Рута. — Она нам никто! С какой стати…

— Кажется, я поставила не на ту лошадь, — пробормотала мачеха, отводя взгляд. — Дитя мое, я желаю тебе самого лучшего. Все эти годы я растила из Миры умелую и искусную помощницу.

Рута сморщила нос.

— Ты тотчас же прекратишь ребяческие глупости! — надавила мачеха. — Мира позаботится о твоем благополучии, комфорте и о подобающем обслуживании.

А меня-то и забыли спросить! Прислуживать ломаке, лгунье, просто подлой девке? Которая не питает ко мне никаких добрых чувств? Хорошо, что выучка сказалась: в лице я не изменилась.

— Она принесет клятву у домашнего алтаря! — пообещала мачеха, а я напряглась. Это что еще за новости?

— Все равно ее со мной не спутать, даже в темноте! — Фыркнула Рута.

— Вино нам в помощь, — вскользь заметила мачеха, и они обе взглянули на меня одинаково хищно.

Хорошо, что моя привычная маска вежливого равнодушия не треснула под их пристальными оценивающими взглядами. Мне даже зябко стало на миг. Счастья они мне точно не желали. Не тот человек моя мачеха, а к Руте и вовсе спиной лучше не поворачиваться. Кому надо сравнивать меня с Рутой? Зачем?

Вернулись мужчины.

Потек вежливый разговор, в котором я участия практически не принимала. Поддакивала словам мачехи, кивала на слова отца, признавая его светочем во внешней и внутренней политике, сельском хозяйстве, торговле и промышленности.

И напряженно размышляла, как избежать клятвы и что задумали мачеха со сводной сестрицей.

[1] Гродетур — плотная немнущаяся шелковая ткань репсового переплетения, шла на платья, рясы духовенства, портьеры.