Камеристка

Глава 12

— Жердина копченая, — прошептала Виола, и я в первый раз за всю поездку была с ней полностью согласна.

Смуглая худая брюнетка оказалась совершенно лишена выпуклостей, которые так радуют мужской взор. И не только взор. Доска обыкновенная, сухая и жилистая, обвешанная жемчугом. У принцессы был длинноватый нос, тонкие губы, узкие глаза, поднимающие кончики к вискам, и тяжелый подбородок крайне упрямого человека.

Граф Гарбон отрабатывал жалованье и входил в историю. Преподнес подарки, осыпал принцессу очень уместными комплиментами, а мы стояли полукругом в трех шагах от него, лучась улыбками, как сортир миазмами. После комплиментов последует представление членов посольства, будущих фрейлин, и мы, наконец, сможем пойти отдохнуть.

Дорога до столицы Манкоя выдалась очень тяжелой. И физически, и морально.

О чем он думает, этот король, разоряя собственную страну? Превращая плодородные земли в унылые безлюдные пустоши? Вырубая леса? Устраивая массовые казни?[1] Что все проникнутся и начнут работать вдвое больше? Так некому работать будет! С кого налоги собирать? Не со своих же патеров, вынюхивающих магов с рвением гончих? Храм налогов не платит.

Как вообще могла у Эрмериха возникнуть мысль о сближении со страной, столь агрессивной к магам? Тот, кто это посоветовал, или враг, или шпион. Фрейлины тихонько шушукались. Госпожа Даваду тихо шепнула, что такое творится только последние пять лет, до этого Манкой магов не преследовал и относился к ним вполне лояльно.

Манкойский университет в Вишваяме до недавних пор был очень уважаемым учебным заведением, где готовили магов — агрономов и садоводов, некромантов, боевиков воздушной и огненной стихии, целителей и зельеваров. Теперь в нем главенствовал факультет богословия, с отделениями этической теологии[2], экзегетики и апологетики, а также практической теологии. Все магические специальности закрылись, студентов и преподавателей частично казнили, частично изгнали. Кто и сам поспешил покинуть страну своих отцов, страшась гонений.

На короля Манкоя я смотрела без всякой почтительности. Монарх, уничтожающий свой народ, не достоин уважения.

Золотого шитья на его одеянии, определенно, было слишком много. А веер из белых перьев скорее подошел бы даме. Красная туника до колен, шитая золотом, белая поверх нее, до пола, вышитая неожиданно листиками и маками, кружева в три ряда на шее, на манжетах, и кажется, кармин на губах? Король, вообще, здоров душевно?

На ступеньках подножия трона сидели уродливые карлики.

Я с острой жалостью смотрела на их кривые ручки и ножки, горбы, вдавленные смятые лица. Будто ребенок лепил из глины страшные морды, не особенно стараясь соблюсти симметрию. Глаза разной величины, один выше, второй ниже, кривые носы не по середине лица, перекошенные рты, торчащие зубы.

Но принцесса поглядывала на уродцев с милой улыбкой. Как на любимых породистых собак. На своих будущих фрейлин ее высочество посмотрела без всякого интереса. Не уверена, что она запомнила их имена.

Едва дождавшись окончания представления свиты, ее высочество взяла с подносика какое-то лакомство, кажется, печенье, и кинула на пол. Карлики тут же кинулись за ним, отталкивая друг друга и ставя подножки. Образовалась пищащая куча-мала. Принцесса хохотала и хлопала в ладоши.

Наша делегация стояла с потерянными лицами. Граф переглядывался с помощниками. Ее высочеству нравятся такие развлечения?

— Пресветлый, ужас какой, — прошептала Альма.

— Отвратительно, — процедила госпожа Даваду.

— Они такие забавные, не правда ли? — Спросила принцесса, отсмеявшись.

— Несомненно. Однако в Фалезии, буде такое случилось, ребенку бы вызвали целителя.

— В Манкое не спорят с волей Пресветлого. Кому суждено родиться уродом, тот им будет жить, — пропел храмовник, стоящий возле трона.

— Конечно, — граф поклонился.

Нам отвели покои по дворце. На мой взгляд, вполне приличные, но Виола все время жаловалась на невыносимую тесноту, будто ей выделили не огромную комнату, в какой-нибудь чулан. Гардеробная тесная, кровать узкая, а из окна видна подъездная аллея в замок, а не сад. Она прошлась по всем комнатам фрейлин и крутила носом. Только убедившись, что у остальных такие же условия, удалилась к себе. Комнаты отличались только цветом обивки стен, портьер и покрывал.

Графу достались трехкомнатные покои, с кабинетом и гостиной, ну, так каждому по важности миссии.

Лично меня вполне устраивала комнатка рядом с гардеробной в комнате Мариссы. Там стояла удобная кушетка, комод и табурет.

Элла тут же выловила дворцовую служанку и выяснила, где можно взять горячую воду и прочие достижения цивилизации. Купален или бани во дворце не имелось, мы все огорчились, что не удастся погреть косточки.

— Надеюсь, ее высочество скоро откажет Рафаэлю, и мы вернемся домой!

— Вряд ли откажет, девушка пять лет ждала жениха. Только из чувства мести нужно согласиться и сделать его жизнь невыносимой! — фыркнула Элла.

Граф получал сведения и все больше мрачнел. Принцесса была не подарком.

Тариэль безуспешно пытался пятнадцать лет зачать наследника. Родилась девочка. Королева готова была не спускать дитя с рук, но король решил иначе. Провозгласил Эбби наследницей и стал учить, как принца, всерьез. Девочка оказалась упорной и умненькой. В шесть лет она уже принимала с отцом парады, сидя с отцом в одном седле. В пятнадцать разъезжала по провинциям, решая вопросы на местах. В восемнадцать держала речи перед Советом, отдавала приказы министрам, определяла направление внешней и внутренней политики Манкоя.

«Наш принц» — таким было прозвище Эбби во дворце. Кстати, мужскую одежду она носила с удовольствием, признавая ее удобство. Где принцесса не бывала? В будуаре матери. Чаепития, беседы о стихосложении и вышивка приводили ее в бешенство.

Принцесса обладала натурой властной, своевольной и надменной. И брак с Рафаэлем, всего лишь бастардом Пальмерина Третьего, лишал ее власти. Навсегда.

Граф ехал за домашней кошечкой, а видел перед собой тигрицу. Пока что король Тариэль не дал определенного ответа. Зато обещал неделю праздненств в честь посольства Фалезии. Балы, приемы, пикники, охота. Марисса была занята с утра до ночи.

— Пресветлый, как я устала! — пожаловалась она, упав на кровать. — Так скучно!

— А как же кавалеры? — я начала разминать ей ступни. — Танцевать ведь весело?

— Не под взглядом этой черной гадюки. Кажется, она ненавидит любую девушку, которой повезло иметь формы и приятное личико. А кавалеры дураки. Во-первых, они все некрасивые, носатые и узкоглазые, во-вторых, будто их попугай обучал говорить комплименты! Все твердят одно и то же. Ах, ваша красота поразила меня! Ваши глаза, как звезды, зубки жемчуг, а губки коралл!

— Вполне поэтично!

— Не на пятнадцатый раз. Так и хочется крикнуть, что мы с мамой почти разорены и платья мне шили за счет короны, иначе бы я приехала в драных чулках. А еще храмовники, их целая прорва во дворце и все они смотрят, будто душу хотят вынуть.

— Думаете, они тут, чтоб отслеживать магов?

— Уверена. Тариэль не маг, Эбби вроде тоже. Но она такая задавака! Такая язвительная, грубая, жестокая.

— Кронпринцесса, что вы хотите!

— Говорят, она любит женщин. У нее есть задушевная подруга, с которой они вместе спят, едят, гуляют и обсуждают дела.

— Сплетники злы, ваша милость. Особенно придворные.

— Я ее боюсь. И эти уродцы, в которых она души не чает! Они везде снуют, подслушивают, подсматривают. Рафаэлю ужасно не повезет, если она станет его женой.

У меня просто в груди запекло. «Не может она стать его женой, он женат!» — хотелось крикнуть во все горло, но я сдержалась. Поправила Мариссе одеяло и пожелала светлых снов.

Решила пройтись по саду, успокоиться.

Я была почти уверена, что наша делегация уедет ни с чем. Король не даст ответа. Он вообще целыми днями только обсуждал наряды, украшения, переодевался, играл в фанты и слушал певцов и музыкантов. Делами заправляла Эбби с храмовниками.

Сначала я шла по освещенной фонарями дорожке, потом услышала шум фонтана и решила посидеть рядом, шелест струй очень помогает избавиться от напряжения. Ночь выдалась темной, а возле фонтана не нашлось ни одного фонаря. Впотьмах я нащупала скамеечку и присела между двух кипарисов.

Мое темно-синее платье без отделки делало меня неразличимой во мраке ночи. Я жевала веточку кипариса и пыталась представить глаза Рафаэля, когда он сказал, что любит меня и желает на мне жениться. Насчет первого он конечно соврал. Но со вторым не обманул.

Раздался скрип гравия, кто-то шел к фонтану.

— Я вас уверяю, патер Доминик, это совершенно новое, уникальное зелье! Абсолютная формула трансформации!

— Вы мне говорили это и в прошлый раз, а подопытный умер! — сварливо ответил второй голос. — И в позапрошлый!

— Но в этот раз все получится, я уверен! Зелье делает кости мягкими, их можно выкручивать и сгибать! При этом человек останется жив и вполне дееспособен!

— Помимо костей, есть мышцы, нервы и сухожилия! Я не потерплю больше топорной работы, брат Торанс! Вы тратите слишком много материала!

— На этот раз я вас не разочарую!

— Вам стоит бояться разочарование ее высочества, а вовсе не моего, брат Торанс.

Патеры прошли, а я сидела, как громом пораженная. Ничего себе, голову проветрила! Это же… это же такие сведения, что мне за них голову открутят! Надо немедленно сообщить графу. А он спросит, где доказательства?

Медленно и осторожно я пошла за патерами, оглядываясь и прислушиваясь. Скажу, что заблудилась, если встречу охранника. Но в саду никого не было, некому было остановить меня. Патеры спокойно шли впереди, я кралась следом.

Стена обрамлявшая сад, все приближалась. А, там среди густых кустов обнаружилась калитка. Брат Торанс зазвенел ключами. Отлично смазанные петли не скрипнули.

Благоразумие твердило вернуться, а любопытство гнало вперед. Калитку-то они не заперли! Я постояла немножко, решая, чего же мне хочется больше. Вперед!

За калиткой открылся двор с невысокими хозяйственными строениями, обрамлявшими его с трех сторон. Патеры скрылись в левом. Любопытство кошку сгубило, и я пошла к зданию, сложенному из крупного камня. Заходить не буду. Ни за что! До этого моя любознательность не доходит, нет-нет, нет, я девушка благоразумная! Вот прекрасные ящики и бочки, если притаиться между ними и прижать ухо к окну, закрытому ставнями, авось что-то удастся услышать.

Ни лучика света не проникало из-за ставень. Но несомненно, внутри было что-то живое. Кто-то хрипло дышал, кашлял и сопел за стеной.

— Вся последняя партия никуда не годится, — знакомый сердитый голос недовольного патера. — Вы обещали быстрый прогресс!

— Но мы поместили этого ребенка в фарфоровый сосуд совсем недавно, его позвоночник еще не принял нужную форму! Виноваты гончары, задержавшие изготовление нашего заказа! — оправдывался брат Торанс. — Вот и задержалась отливка тела!

— Ее высочество желает, чтоб горб был и спереди, и сзади! А я вижу лишь сутулость! И ноги! Что за безобразие! Они же совершенно нормальные! Госпожа приказала вывернуть колени назад! — брюзжал ворчливый патер.

— Непременно! Мы сломаем кости и зафиксируем их в нужном положении!

— А как же ваше хваленое зелье? Просто размягчите кости и разверните их по оси в бедре! Да и заклинание фиксации, я же вам разрешил его применять!

— Но тогда стопы тоже будут тоже повернуты назад! — возразил исполнитель.

— По-моему, так даже будет смешнее. Делайте! После займетесь лицом. Попробуем сделать слоновьи уши.

— Сделаю, как вы сказали, патер Доминик! — бодро отозвался брат Торанс.

Я сползла на землю, зажимая рот руками. Они делают уродов специально? Для развлечения принцессы?

Патер Доминик вышел, брат Торанс остался внутри. Из здания раздался мучительный стон.

А меня такая злость охватила! Я открыла дверь и вошла внутрь.

Храмовник наклонился над кривой фарфоровой вазой, из которой торчали кисти и голова ребенка лет пяти. На голове и лице кожаные ремешки создавали паутину, рот закрыт кляпом.

Стол рядом был заставлен колбами, булылями прозрачного и темного стекла, и аптечными склянками.

— Хм, надо, наверное, разрезать язык надвое, — бормотал брат Торанс. — Змеиный язык точно позабавит принцессу. И сделать совсем не сложно, это не колени дробить. Заодно изучим, как это повлияет на артикуляцию.

Не помня себя от гнева, я подхватила бутыль со стола и обрушила ее на затылок храмовника. Он всхлипнул и осел к подножию фарфоровой вазы.

Я тут же связала руки этой скотине его же веревочным поясом. И огляделась в поисках подходящего инструмента, чтоб расколоть вазу максимально бережно, не навредив ребенку. Выдернутый ящик стола заставил меня покачнуться от накатившей дурноты — столько разнообразных пыточных инструментов я представить не могла! Ни у одного повара нет столько ножей, крючков, щипцов, вилок и зажимов!

[1] Напомню, самая массовая казнь произошла после подавления восстания Спартака, 71 год до н. э. Более 6000 рабов распяли вдоль дороги из Капуи в Рим. А уж как резвилась инквизиция! В Испании по 500 человек в день сжигали.

[2] Этическая теология — осмысление норм морали в рамках религии. Экзегетика — толкование священных тестов. Апологетика — защита веры от критики. Практическая теология — подготовка к служению, преподаванию, миссионерству.