Камеристка

Глава 6. Неожиданность

— Запомни, малышка, — я будто услышала голос нашего истопника Матье. — Неожиданность твой союзник. Никто не ждет от благовоспитанной барышни удара. Это ведь просто немыслимо! Вы же нежные цветочки! Глаза и нос, горло, солнечное сплетение, пах, коленная чашечка и подъем стопы. Времени у тебя на один-два удара, а потом беги со всех ног и визжи, как умеют девчонки. Не схлестывайся с мужиком вплотную, он все равно тебя сильнее, даже если хлипкий и малорослый.

Матье долго был наемником, как он говорил, прошел пять королевств и осел у нас после ранения. Ногу ему отрезали. Но он оставался очень крепким мужчиной, бодро стучал деревяшкой, а меня учил всяким полезным штучкам. Не знаю, почему. То ли в пику мачехе, то ли от избытка времени, то ли для потехи. В детстве я часто дралась с деревенскими, которые дразнили меня замарашкой и грязнухой, за то, что мачеха заставляла меня доить коз и кормить свиней. Когда мои враги подросли, умение дать в нос меня выручало от объяснений в любви.

Нож оборванец держал прямым хватом, лезвием ко мне. Самое гадкое положение и выглядит страшно. Но рукоятка, зажатая в кулаке, сковывает кисть, держит ее в напряжении. Но оборванец вряд ли опытный боец, так что должно получиться. Быстрый резкий удар в место пульса по запястью, расслабленной рукой, ребром ладони. Кисть нападающего при этом должна раскрыться. Надо бить, пока не подошли те двое. Ногой пнуть в коленную чашечку, саквояжем добавить по голове сверху. И ходу, пока не очухался.

Нож зазвенел на мостовой. Оборванец не ожидал сопротивления, в его глазах застыло недоумение, а боль в колене заставила согнуться. Удар саквояжа сбил его с ног.

— Сука!

Я помчалась по переулку, перепрыгивая через кучи мусора.

— Стой, гнида, на куски порежу!

Перспектива мне не понравилась, ход я не сбавила. Плохим обстоятельством являлось то, что я в этом районе не ориентировалась, в отличие от бандитов. Кривые, штопаные, темные переулки, в которые и заглянуть-то страшно.

Я завернула в очередной отнорок, придерживаясь за грязную стену. В боку кололо, я жадно хватала ртом воздух. Неожиданно ощутила, что меня дергают за юбку.

— Что дашь, чтоб я тебя вывела? — замурзанная девочка лет пяти-шести смотрела снизу верх серьезно и грустно.

— Сентеф, — ответила я без раздумий.

— Пять, — сказало дитя улицы.

— Годится.

Девочка в лохмотьях оживилась.

— Ты не жирная, пролезешь, сюда давай! — Она живо отодвинула доску в дощатой перегородке между домами.

Я хмыкнула, но выбирать не приходилось. Или туда, или навстречу преследователям.

Пролезть удалось с некоторым трудом, думала, застряну в бедрах. Вот же выросло богатство некстати, еще год назад я и не заметила, как проскользнула бы.

Девочка шустрой ящеркой проскочила следом. Мы миновали развилку, два поворота и показала в сторону светлого сияния в конце переулка.

— Каштановый бульвар, там знатные господа катаются и стражи много.

Правда, что ли? Я чуть не расплакалась от облегчения.

— Пошли, что ли, в харчевню, спасительница, накормлю тебя. Ты же тут все знаешь, куда идти?

Харчевня оказалась буквально в двух шагах, благоухающая рыбным супом. В единственной комнате стояли всего три столика с почерневшими от времени и грязи скамьями.

— Рыбная похлебка, каша с зайчатиной, тушеная капуста, пироги с требухой, пиво, эль, сидр, вермут, — усталая подавальщица даже глазом не моргнула на нашу сомнительную парочку. Наверное, и не такое видала.

— Две похлебки, кашу и пироги. А молоко есть? Рано нам вермут.

— Молока нет, есть ягодный кисель. Пять сентеф, плата вперед.

Я отсчитала пять медяшек, они тут же исчезли со стола. Я попросила еще миску с теплой водой, намочила в ней платок, отмыла девочке пальчики и личико протерла.

— Да ты прехорошенькая, оказывается! Как тебя зовут?

Девочка была, как фарфоровая кукла: огромные фиалковые глаза, густые ресницы, ровный носик и пухлые губки. Будто нарисованные.

— Да, мамка Ронна уже приходила к папке, хотела меня купить, — кивнула девочка довольно равнодушно.

— К-как купить? — я закашлялась. Рабство в Фалезии запрещено!

— У нее большой дом, богатый, конфеты каждый день… она детей покупает. Учит, кормит, наряжает. Чтоб взрослые дяди играли с нами. Лилу купила, я ее даже не узнала, так она была хорошо одета. Чистенькая, как принцесса. Мы все ей завидовали, работа легкая, а ее семья смогла дом поновить, курей и двух коз купить… А через пару месяцев Дик нашел ее на свалке, мертвую, всю побитую. Клиент плохой попался.

— А твой папка что?

— Он ее прогнал, ругался страшно, но она вернется.

Пятилетняя девочка, рассуждающая о клиентах со знанием дела, не вписывалась в мое мировоззрение. Такого не должно быть! Я дала малышке три сентефа. Дала бы и серебряный динеро, но отнимут ведь. Она рассказала, что папка у нее сапожник, но сильно повредил руку, и пока работать не может, а Дик ее старший брат, ему восемь, он крысятничает с бандой таких же ребят. Звали ее Этель, Телли.

Еду девочка смела в один миг, а мне даже есть расхотелось. Хотя пироги оказались на удивление вкусными, свежими и горячими.

— Ты меня спасла, Телли, мы с тобой теперь друзья, — сказала я, изо всех сил стараясь не расплакаться. Пироги завернула в платок и отдала девочке. Она прижала сверток к тощей груди. — Мы обязательно еще увидимся.

Телли осоловело моргнула от сытости.

Ладно, что я тут растекаюсь слезливой лужей, девочку жалко, слов нет, но мне о себе надо подумать, сама пока без крыши над головой. Надо было идти к людному рынку, а не переулками шнырять. Нашли бы меня завтра на свалке, как ту девочку. Голую, избитую и изнасилованную.

Я вышла на Каштановый бульвар хмурая, как осеннее утро. Столица показала мне свою изнанку, и теперь, глядя на блестящие коляски и нарядных дам, я думала, сколько детей можно было прокормить за одну такую шляпку или лошадь. Наверняка мне не хватит денег даже на год, ведь в своих рассуждениях я ориентировалась по ценам Лорингейна.

Храм оказался совсем рядом, я решительно направилась к нему.

Служка без лишних слов проводил меня к патеру Иерониму.

Патер оказался весьма немолод, конверт открывал осторожно, кончиками пальцев. Внимательно прочитал письмо. Задумчиво посмотрел на меня. Еще раз перечитал и приступил к расспросам.

— Что вы умеете, дитя?

— По хозяйству — все! Но я из хорошего рода, — хмыкнула безрадостно и показала свои руки, жесткие и мозолистые, с коротко обрезанными ногтями. — Хотелось бы прокормить себя, не заходя на скотный двор.

— Я подумаю, что можно сделать в вашей ситуации. Зайдите через три дня.

— Вы не могли бы подсказать, где я могу снять жилье? В безопасном и приличном месте? Вы ведь в курсе всех дел ваших прихожан.

Если патер удивился моей наглости, то ничем этого не показал. Оперся рукой на подлокотник, подпер чисто выбритый подбородок. Окинул меня красноречивым взглядом.

— Возможно, у вдовы Фабри найдется для вас комната. Спросите адрес у служки.

Я горячо поблагодарила патера.

Вышла из храма, прищурилась на солнце. Ноги были будто налиты свинцом, голова слегка кружилась.

— Пять сентеф, — буркнул возница наемной коляски. С ума сойти! У нас весь Лорингейн за сентеф можно было трижды вокруг объехать.

Пришлось отсчитать, у меня просто сил не было уже тащиться пешком по городу.

Домик вдовы Фабри оказался почти на набережной, очень чистенький, двухэтажный, с палисадником, полным пестрых цветов. Сама вдова, очень высокая и худая, со взглядом ястреба, смерила меня недовольным взглядом.

— Комната на втором этаже пять динеро в неделю, в мансарде два динеро с завтраком. Никакого распутства не потерплю! Мужиков не таскать!

Я едва не застонала. Дорого, очень дорого! Ладно, неделя. Найду себе жилье подешевле, сейчас просто валюсь с ног. Мне нужна передышка. Поесть, вымыться, выспаться. Надо изучить близлежащие районы, купить карту города, поискать дома на продажу и в наем.

Вдова держала пансион, и на втором этаже пустовала лишь одна угловая комната, остальные пять были сданы на долгий срок. В доме жил стряпчий, булочник на покое, пожилая супружеская пара и два семинариста. Мансарду занимали швея, художник, студент и две учительницы. Всего одиннадцать жильцов, я двенадцатая.

Комната мне безумно понравилась! Она просто дышала деревенским уютом.

Одно окно смотрело во двор, а второе — прямо на королевский замок. Узкая кровать, простой комод с небольшим зеркалом и вязаной салфеткой, шкаф, стол и табурет. Доски пола покрывал тощенький вытертый ковер. Толстые деревянные балки скрещивались над головой, с них свисала паутина, но я с ней быстро разберусь.

Я спросила, где взять ведро, воду и тряпку, чем заслужила одобрительный взгляд суровой хозяйки.

— Завтрак я подаю в восемь, обед в час, ужин в семь, если пожелаете ужинать, будете доплачивать пятьдесят сентеф в неделю. Идемте, покажу вам отхожее место, купальню и столовую. Если будете отдавать стирку на сторону, то раз в неделю приходит прачка, госпожа Ровелла, забирает белье, приносит через два-три дня. Берет недорого, динеро за корзину.

— Наверное, воспользуюсь ее услугами, — кивнула я. Мое коричневое дорожное платье разило потом и белье нуждалось в стирке. Тут уж деваться некуда.

— Вы к нам откуда?

— Из Мотты, — соврала, указав на совершено другую провинцию. — Сирота, приехала в поисках места. Патер Иеронимо обещал подыскать что-нибудь подходящее.

— На многое не рассчитывайте. Хороших мест мало, приезжих много.

— Я работы не боюсь. Не найду место, всегда могу вернуться в провинцию.

Никогда и ни за что! К мачехе и безразличному отцу точно не вернусь! Лучше уж на чужих работать и получать за это жалованье!

— В деревне жизнь дешевле, но и работу найти труднее. Здесь больше возможностей.

Я поблагодарила хозяйку, рассчиталась за неделю с завтраками и ужинами, ополоснулась в купальне чуть теплой водой и с блаженным стоном вытянулась на кровати. Постельное белье упоительно пахло лавандой.

Проснулась через два часа, бодрая и голодная. Как раз пришло время ужина. Я пригладила волосы, поправила новое платье и спустилась в столовую. Надо знакомиться и завязывать новые связи.

Две молодые женщины в одинаковых темно-синих платьях с белыми воротниками и манжетами смерили меня высокомерными взглядами. Ага, это учительницы Пакка и Симона, и они тут самые благородные и приличные особы, образец добродетели и хороших манер. Я им в подметки не гожусь со своим провинциальным выговором, и они мне это ясно показали. К таким подольститься проще простого, восхитившись их супераристократическими манерами, но стоит ли очинка выделки? Они с утра до вечера в своей школе для девочек и вряд ли хорошо знают город.

Швея Агата, женщина лет сорока, смотрела куда приветливее, у нас сразу завязался оживленный женский разговор: что нынче в моде, какие цвета, что носят, какие рукава, отделка, вышивка. Да, еще одно платье мне действительно необходимо сшить, да и добротная юбка с парой блузок не помешают, всех и всегда встречают по одежке, и выглядеть надо максимально достойно. Мы договорились завтра пройтись по торговым рядам присмотреть ткани. Может, если бы я сначала помылась и переоделась, патер Иероним мне помог бы без оттяжек?

Супружеская пара Бассо напоминала попугайчиков-неразлучников, одинаково маленькие, седые и кудрявые. Они трогательно заботились друг о друге.

Стряпчий господин Лигур оказался неприятным мужчиной, с крючковатым толстым носом, прищуренными маленькими глазками и обширной плешью. Если у меня были мысли поспрашивать об арестованном узнике, так похожем на моего мужа, то я оставила эту затею. Он за столом молчал. За бесплатно стряпчий разговаривать не собирался даже на общие темы, буркнул только, что у него контора в городе, на Гончарной, и все консультации он ведет только там.

Бывший булочник, господин Рива, плотный мужчина с красными щеками, показался мне очень жизнерадостным человеком. Сразу предложил называть его по имени, Фабиан. Предложил прогуляться с ним по красотам столицы, при этом выпячивал грудь, как голубь, преследующий голубку. Разве что ногами не перебирал. И зачем мне это? Он вдвое меня старше, но вряд ли воспылал отеческими чувствами.

Художник Танкред, миловидный тонкокостный юноша с льняными жидкими локонами смотрел в пространство, показывая возвышенность своей тонкой натуры. На его фоне семинаристы, братья Винсент и Роберт Гилани, смотрелись очень солидными и серьезными юношами. Я не разобралась, кто из них Роберт, а кто Винсент, оба были темноглазые и темноволосые, но это и неважно, вряд ли они были бы мне полезны.

Одно место пустовало, за столом отсутствовал студент академии, мой сосед из мансарды, поэтому мне его не представили. Хозяйка неодобрительно процедила, что Ксавье вообще крайне беспорядочный человек, и она бы его давно выгнала, но он оплатил жилье сразу за целый год.