Клянусь ненавидеть

Глава 115. Вик

Внутри сжимается пружина.

Кажется, что лифт тащится неимоверно медленно.

Я готов сорваться по лестнице, но на подземную парковку из подъезда не попасть по-другому, и я вынужден ждать с ощущением, что время вытекает сквозь пальцы.

Даже не понимаю, что собираюсь делать, но и в стороне оставаться не могу.

Влетаю в кабину лифта и начинаю метаться. Стены давят на меня, настоятельная потребность звонить Лисицыной сводит буквально с ума. И это при том, что я понимаю, что это бесполезно.

В ушах до сих пор звучит голос отца: «Я отзвонился их адвокату и пообещал, что если Диана в этом замешана, то все, что ты им устроил, покажется им цветочками».

Сейчас это вообще не главное, но с утырком связи нет.

«Владислав Анатольевич решает вопрос, – жестко говорит отец. – Ванин не в городе. Так что, если это его сын потерял границы, его примут как положено. Ванина недавно перевели к нам, как из-за проблем с потомком. Полковник не успел еще обрасти связями».

Срать, что там будет потом.

Лисицына сейчас вне зоны доступа.

На парковке врываюсь в отцовский гелик. Сейчас даже в голову не приходит поплеваться, так я ненавижу автомобили. Не боюсь. С Саньком иногда езжу, но воспринимаю этот транспорт буквально как гроб на колесиках.

Права нужной категории у меня есть чудом. Отец настоял.

И кажется, я ему благодарен.

Я уже завожу мотор, когда зажатый в руке мобильник снова вибрирует. Холодея проверяю пришедшее сообщение.

Цифра семь. Ну конечно. Каунтдаун продолжается. Лисицына у гардеробной или чего-то вроде того. Протягивает номерок, и меня встряхивает. Сейчас она окажется на улице. Какое событие собирается ублюдок обозначить цифрой один? Как давно сделано фото с номерком? Сейчас? Час назад?

Пристраиваю мобильник в держатель. Прокладываю маршрут.

Твою ж мать! Ташкентская! Другой конец города. За парком сто пудов пробка, хоть и суббота.

Адреналин бьет в голову так, что перед глазами слегка плывет.

«Не наделай глупостей», – скомандовал отец напоследок.

Никаких, блядь, глупостей.

Грохну этого Сережу, если он попадется мне на глаза, и все.

У кольца меня осчастливливают еще одним сообщением. Цифра шесть и фото моего мотика. А эта сволочь ускоряется!

Вероятно, чтобы я не успел среагировать.

Или чтобы я с ума сходил от отчаяния.

Точно, та часть дороги, где пробка, которую мне не миновать, наверное, заставит меня поседеть. К моменту, когда мне удается вырваться из тисков федеральной трассы, еще один привет от ублюдка: цифра пять, и снимок Лисицыной, бредущей под дождем по тротуару.

Блядь!

Боженька, сделай так, чтобы ведьма шла в сторону дома.

Я тот район почти не знаю, и даже предположить не могу, где она сейчас чешет.

Выкручиваю руль и под возмущение навигатора, что маршрут перестраивается, петляю по дворам, как подстреленный заяц. Цифра четыре застает меня у перекрестка, за которым всего в квартале нужная мне улица. И на этом фото, мать его, Лисицына переходит этот самый перекресток. Снято с соседней полосы. Верчу башкой, но ни моего байка, ни ведьмы в поле зрения нет.

Долгий гребаный светафор вынимает из меня последние нервы. Сраный мусоровоз остановился, перекрыв дорогу. На мотоцикле я бы уже обошел идиота, показав ему соответствующий жест из одного оттопыренного пальца, но сейчас мне приходится ждать, костеря спецтехнику на все лады.

Я фырю, едва путь становится свободен, наплевав на то, что еще только желтый сигнал проклюнулся. Я в пяти минутах, одном квартале и с отключенными тормозами.

Вопль бессилия вырывается, когда я понимаю, что вижу вдалеке Таю. Вроде ее. Вроде та куртка. Походка похожа. Ветер срывает с головы девчонки капюшон и треплет сивые волосы. Она.

Только я не могу к ней напрямую подъехать.

Теперь ясно, и почему здесь пусто, и почему на перекрестке мясо.

Перекопана одна полоса, та, что по стороне Таи.

Сообщение.

Цифра два, и фото мелкой фигурки Лисицыной. Прямо сейчас. Это понятно, по попавшей в кадр оранжевой сетке.

Ищу глазами вокруг, и вижу ублюдка в конце улицы, убирающего в карман что-то. Скорее всего телефон.

А затем он начинает набирать скорость, выезжая на тротуар.

Никакого один не будет.

Врубая аварийку, я сдаю назад, не сильно заботясь о соблюдении предосторожностей. На ходу открываю окно и начинаю орать малахольной:

– Лисицына! Тая! Лисицына, твою мать!

Она не может меня не слышать, но игнорирует. Я уперся в тупик, высовываюсь из окна и продолжаю орать. Наконец, она снисходит, чтобы обернуться, но таращится не на меня, а на приближающийся мотоцикл, который пока еще не едет относительно издевательски медленно. Это, чтобы я прочувствовал. Но как только Лисицына засекает, что это не я, урод прибавляет газу.

У меня всего одна попытка.

Я не задумываясь газую, но тяжелая тачка не создана для экстремального вождения. На склизкой поверхности я пробуксовываю, помогает только вес, который, задав инерцию, буквально выдавливает меня с ускорением.

В глазах медленная раскадровка. Я не успеваю.

Не успеваю, твою мать!

Я не на треке, а мой байк – огненный огонь, и он несется.

Удар в ограждение приходится мощным, но я лишь погнул трубы. Меня разворачивает, подбрасывает, и я впечатываюсь разбитым вчера лбом в боковую стойку, а потом в руль.

Свет гаснет.

Тупая боль возвращает меня к жизни.

Я должен в чем-то убедиться.

Рядом кто-то скулит.

– Вик! Вик!

А потом меня вышвыривают наружу. Соображалка включается, но прежде чем я успеваю что-то предпринять, из меня принимаются вышибать дух.

Женский визг и короткая передышка, дают мне возможность нормально разлепить глаза, но их тут же застилает слепая ярость, когда я вижу замах шлемом над скорчившейся фигуркой.

Какого хрена она не убежала подальше?

Перехватываю руку ушлепка и впечатываю в его рожу шлем. Принимаюсь молотить кулаками, пока Лисицына что-то пищит, и все-таки заваливаю урода.

Единственное, чего я сейчас хочу – добить его.

«Не делай глупостей!» – всплывает в голове отцовский голос.

Мне нужны тормоза.

Ими становятся испуганные глаза на забрызганном грязью лице. Как обычно, хрен пойми какой цвет, зрачки как дула, но это Лисицына.

Хочу узнать, как она, дать ей по жопе, и вообще…

– Ты как? – поучается выдавить, сквозь толчками выходящий из легких воздух. – Болит?

Бля.

У меня точно болит.

Справа сначала ощущается как царапина, но жжение возрастает мгновенно до уровня «Пиздец». Хочу посмотреть, что там, и меня тут же ведет.

Вместо своего бока я вижу потолок машины.

Не понял.

– Ты меня видишь? Слышишь? – спрашивает отец где-то над головой.

Задираю черепушку – он смотрит на меня в открытую дверь.

– Слышу. Вижу. Где…

– В другой машине, – успокаивает меня отец и командует кому-то. – Давайте!

И начинается настоящий трэш.

Меня вытаскивают из салона, чтобы положить на носилки, как будто я сам не дойду, но едва меня пакуют, как снова все исчезает в тошноте и темноте.

В себя прихожу от ненавистного запаха медикаментов и дезинфикатора.

– Вам сюда нельзя! – ругается какая-то тетка. – И с телефонами сюда тоже нельзя!

Но отца как обычно не сильно волнуют правила простых смертных:

– Да вы меня спиртом всего обтерли, на хуй! – рявкает он. – Я к сыну!

– Пап… – зову я, должно получиться громко, но выходит еле слышно, но он реагирует:

– Что нужно?

– Лисицына…

– Лисицына выглядит намного лучше, чем ты!

Хочу повернуться, но боль в боку дьявольская.

– Когда домой? – продолжают проталкивать слова.

– Вы, на минуточку, в реанимации, – вклинивается какой-то мерзко благообразный очкарик с обширной лысиной. – Это и вас касается, выйдите!

Это уже отцу.

Удивительно, но он все-таки подчиняется.

А дальше начинается борьба. Меня хотят переодеть, но я же не грудничок. Еще меня тетки не раздевали! Я сам!

Резинку для волос не отдам! Пусть останется здесь!