Клянусь ненавидеть

Глава 39. Вик

Лисицыну перекашивает.

– Я тебя убью!

И, в самом деле, бросается на меня.

Берсерк комнатный.

В пупок дышит, а дерзкая, как не знаю кто.

Ну прям мальтийская болонка в гневе.

Но когтищами опасно перед мордой машет, приходится принимать меры.

Сую ей под нос надрезанную луковицу – отшатывается, как вампир от чеснока. Я так и знал, что она одержимая.

– Ты… ты… да я…

Ну, Лисицына не очень умная, это я сразу понял.

– Иди умойся, чудовище, – советую, отворачиваясь, чтобы не заржать.

Я столько времени контролировал лицо, что сейчас жаль терять реноме. К тому же, судя по тому, какая ведьма красная, ее может хватить удар, если она увидит, как мне нравится ее бешенство.

– И когда бы ты мне сказал? – шипит.

– Никогда? – предполагаю я, надрезая булку для бургера и бросая ее срезом на жаровню.

– Сволочь! – беснуется нечистая сила.

– Пугало.

Психует, стаскивает рюкзак и достает свой баул.

– Где туалет?

Указываю направление и отправляю в жарку котлеты.

Когда она возвращается, я уже собираю второй бургер. Она там вся, что ли, вымылась? Выглядит Лисицына теперь почти по-человечески. Только мордень в красных пятнах. Плащик свой под мышкой тащит. На физиономии злобный оскал.

Надо бы ее не просто умыть, а святой водой.

Можно подумать, я ее реветь заставлял, кусаться и все это размазывать по лицу.

Натворит хуйни, а мерзавец почему-то я. Блондинка и логика.

Хотя я ей внятно сказал, что нужно делать, чтобы не иметь со мной проблем. Не тереться возле Санька и не попадаться мне на глаза.

Пододвигаю к ней коробку с салфетками. Чудовище не теряется и сразу цапает уже готовый бургер. Вгрызается так агрессивно, что я чувствую, как она представляет себе мою печень. Зыркает сердито, а у самой щеку оттопыривает огромный кусок.

Это какой-то пиздец.

Я смотрю на нее, и у меня ощущение, что я тот самый папаша из мема, который не хотел заводить кота. Меня прям накрывает какой-то неизбежностью. Обреченной такой.

И так мне становится паршиво, что я на нервах откусываю бургер крайне неосторожно, позабыв, что горчица и халапеньо не самая удачная штука для прокушенной губы.

Лисицына смотрит победно на то, как я матерясь, открываю бутылку минералки.

Сама жует, даже не морщась, хотя я спецом насовал ей побольше острого. Сплошное разочарование, а не телка. На хуя я прикармливаю стерву, а?

Надо просто поиметь и успокоиться.

Нет, сначала разозлить, а потом поиметь.

Мысли сами переключаются на слова, сказанные Лисицыной. «Не было».

Это как так?

Врет, как пить дать. Ей лет девятнадцать – двадцать. Она в каком монастыре жила? Да ну на хер. Не верю.

Бля, а если правда?

Я слабо представляю, что делать в койке с целкой.

Ем и вкуса не чувствую, только губу щиплет.

– Вкусно, – вдруг удивленно выдает Тая.

Бесит. Так бы и треснул.

Слышу, как гудит моя куртка. Достаю телефон.

Бес.

Вот чертило. Сто пудов, хочет узнать доставил ли я Таечку домой. Сбрасываю звонок. Отправляю автоответ: «Перезвоню позднее» и засовываю мобилу в задний карман. Не его собачье дело, что я с Лисицыной делаю.

А я, как последний еблан, не делаю ничего.

«Не было».

Ну охуеть.

Настроение портится.

И Бес не успокаивается.

Чувствую, как в кармане настойчиво вибрирует мобила. Прям жужжит об лопатник.

Тае, естественно, больше всех надо:

– Не ответишь?

– Нет, – рублю я. – А ты уши погреть хочешь?

Закатывает глаза, как будто что-то понимает.

Хомяк-Лисицына жует все медленнее, глаза ее стекленеют. Вот не лезет уже, но она упрямо доедает, и тянется к своему телефону.

– Блин! Уже почти двенадцать! – заполошно начинает суетиться Тая.

– И что? Ты превратишься в тыкву?

– Очень смешно. Три ха-ха, – строит она мне рожу.

– У тебя горчица на носу, – злорадно останавливаю я этот жалкий сарказм.

Не поверив мне, ведьма смотрится опять в телефон.

Но я-то правду говорю. Так хищно пожирала бургер, что вся перемазалась опять. Мой младший брат и то не так угваздывается.

Мне достается убийственный взгляд.

Что? Не говоришь, что чучело, – сволочь. Говоришь – опять все не так.

Ненавижу Лисицыну.

Вздернув горчичный нос, Тая опять уходит отмываться. Если она снова на тридцать минут канула, я ее тут закрою. Вот утром Арам обрадуется.

Оставленный Лисицыной телефон заходится трелью, и на экране его всплывает знакомый номерок.

Вот, значит, как.

Беснов не дозвонился до меня и решил набрать ведьму.

Стаскиваю одноразовые перчатки и беру в руки мобилу. Ну а что? Не хер было оставлять без присмотра.

Ага, еще не успел заблокироваться. Ну-ка.

Сбрасываю настырного Санька. Облезет. Затем лезу в список звонков и удаляю неотвеченный, затирая следы. Стерва настолько ненормальная, что запросто ему перезвонит. Кому это надо? Не мне точно.

Что тут у нас есть? Фоточки?

Скукота…

Вот эта ничего. Отправлю себе.

Дальше, сообщения.

А вот и переписка, которую пальнула Ахмедова.

Фу. Сироп какой. Аж все слипается. Милашка, блядь.

Видел бы Бес, как Лисицына буянит. Росомаха чертова. У меня рожа, наверно, никогда не заживет.

Так. Это надо прекратить. Все эти сраные сюси-пуси.

Набираю: «Ну ты и…».

Задумываюсь. Если я напишу, как обычно говорю, Беснов не поверит, что это от самой Таи.

Исправляю на: «Не пиши мне больше никогда» и быстренько отправляю.

Доставлено.

Муа-ха-ха.

Я ли не молодец? Одной головной болью меньше.

И только хочу стереть сообщение, как меня настигает вопль:

– Какого черта ты делаешь с моим телефоном?