Клянусь ненавидеть

Глава 64. Тая

Жаркая возня в темноте, глухая редкая дробь капель дождя по водостоку, ускоряющийся пульс.

Вик не отрывается от моих губ, словно не давая шанса запротестовать, и меня это устраивает, потому что если, он перестанет затыкать мне рот, придется все прекратить…

И все же, я краем уха прислушиваюсь.

До сих пор нам все время удачно мешали.

Какие-нибудь телефонные звонки спасали ситуацию, но сейчас никто не звонит.

Я же не собираюсь допустить непоправимого, правда?

Это все не зайдет далеко.

Я ведь даже внятно не могу объяснить, почему делаю то, что делаю.

Или, наоборот, бездействую.

Может, Архипов меня заразил, и я тоже заболела?

Это бы все объяснило.

Только он целует так горячо, что я плавлюсь. В темноте не видно надменного лица, в тишине не слышно язвительного голоса. Зато пальцы Вика, приученные играть на гитарных струнах, очень умело обращаются с моим телом. Шероховатые подушечки будто высекают искры, и там, где он касается, кругами расходятся ожоги, мурашками расползающиеся по коже.

Я не знаю, что делать с руками.

И вообще чувствую себя беспомощной перед этим натиском, потому что в кои-то веки мой инстинкт самосохранения дает сбой.

Я отдаюсь этому потоку, который несет меня черте куда, надеясь, что выбросит на берег, потому что грести против течения у меня не выходит.

Выходит лишь отвечать на горячечные и какие-то колючие поцелуи.

Тело мое нагревается катастрофически. Не так быстро, как в примерочной, но не менее неуклонно. Архипов – стабильный поставщик моей температуры, нервных срывов и мурашек.

Вязкое марево накрывает меня.

Я не обращаю внимания, когда он придавливает мои волосы, стискивает меня слишком крепко. Все это часть чего-то являющегося идеально неидеальным.

Вик на несколько секунд приподнимается и за шиворот стаскивает свою толстовку. У меня во рту мгновенно пересыхает. Не только от того, какой он сейчас красивый. Скорее, от того, что это очередной шаг в пропасть, а я не могу остановиться.

И вовсе не из-за того, что меня победили гормоны.

Это магия момента.

Атмосфера в комнате словно тягучая патока, пронизанная запредельной чувственностью, но такой обыденной, пугающей этим унисоном дыхания, созвучным пульсом. Будто так уже было, только ведь не было.

Робко касаюсь кончиками пальцев пресса Архипова. Гладкие мышцы от моего прикосновения сокращаются под кожей. Вик позволяет мне неумелую ласку. Я рисую кривоватый узор на его теле, просто потому что мне хочется почувствовать реальность происходящего, и когда я задеваю волоски над ремнем джинсов, отдергиваю руку, как ошпаренная.

Мой жест как сигнал для Архипова.

Мне не видно выражения его лица, но он весь напрягается. И гибким движением Вик возвращается, укрывая меня собой. Его губы находят особенное местечко у меня на шее, беспощадно отодвигая ворот мешающей толстовки. Дыхание кончается. Мы словно резко оказываемся в горах, где воздух разряжен, и меня ведет.

Пальцы Вика путаются у меня в волосах, а я нерешительно кладу свои бесполезные ладони на широкие плечи.

Беззащитность.

Вот что я чувствую.

Щемящую и уступчивую.

Осторожно провожу рукой по жестким вьющимся волосам.

Архипов от этого словно застывает.

Не понимая, какую реакцию это у него вызывает, повторяю.

У Вика вырывается глухой стон.

Он сдавливает меня в своих лапищах сильнее, зарывается носом мне в волосы и бормочет:

– Ты не можешь все не испортить, Лисицына…

Ничего не понимаю.

Что я испортила? Как? Я настолько бревно, что Вик меня больше не хочет?

Но я как бы отчетливо чувствую его стояк, он никуда не делся.

Испытываю одновременно и облегчение, и иррациональную обиду.

Спросить, в чем дело?

Ну это как будто я хотела продолжения.

А это неправда. Наверное. По крайней мере, я его не должна была хотеть.

Боюсь, если открою рот, голос задрожит, и Вик все поймет.

Его порвет от самодовольства.

Архипов же даже и не думает меня выпускать из своей хватки. Я так и лежу придавленная его раскаленным телом. У него походу до сих пор температура.

– Пусти, – шепчу я, окончательно себя накрутив, что Вик просто хотел доказать, что он меня может получить.

– Зачем? – бубнит он мне в шею, продолжая разгонять мурашки.

В смысле? Как это?

– Пить хочу, – нахожу я нейтральный аргумент.

Вызывая у меня смешенное чувство, Архипов освобождает меня от своего веса. Я судорожно начинаю оправлять одежду, и говнюк мне еще и помогает.

Его руки четко ныряют под толстовку и расправляют на груди задранный топик. И совсем не невинно. Откровенно сминая саму плоть и задерживаясь на твердых сосках.

– Убери лапы! – тут же шиплю я.

То есть он меня вот так, а сам еще и мацает?

– Не начинай, а? – бурчит Вик, и моя злость в секунду успокаивается, потому что голос у Архипова растерянный.

Такой трогательный, что вот только что поднималось эмоциональное цунами, и вдруг штиль.

Но я просто не знаю, как воспринимать это все.

Вик поднимается, говорящим жестом поправляет джинсы и протягивает мне руку.

Посопев, я ее принимаю. Все равно, пояс Кириных джинсов так впивается, что встать сама я, конечно, могу, но перед этим буду барахтаться, как перевернутый на спину жук. Еще и этим развлекать Архипова я не собираюсь.

Он так и ведет меня за руку на кухню. Эти двадцать шагов я пытаюсь собраться с мыслями, но они все разбегаются, когда Вик щелкает выключателем, и свет заливает пространство, заставляя зажмуриться.

Это я в темноте такая дикая и необузданная была, а сейчас я сгораю от стыда за свое поведение. Я такая доступная? Мне снова тяжело смотреть в глаза Архипову так же, как и после примерочной. А он как назло не спешит снять напряжение, ляпнув какую-нибудь гадость, чтобы меня разозлить.

Хотя нет.

У Вика талант меня выбесить.

Он открывает холодильник и достает оттуда бутылку виски, кажется, сбираясь приложиться.

Архипов идиот?

Отбираю пузырь и ставлю его обратно в холодос, закрывая дверцу с хлопком, говорящим все, что я думаю по поводу поведения некоторых больных.

И озабоченных.

Обстановка сразу накаляется, и непременно бы бомбануло, если бы неразбуженный нашим появлением щенок.

Малявки спят много, но этому, кажется, опять пришло время питаться.

Или мы его шумом напугали, похоже, он уже слышит.

Бобик, поскуливая и поднимаясь на нетвердые лапы, стремится куда-то, заодно показывая, что пробуждение у него не первое: пеленка в некоторых местах явно сырая, и ее пора менять.

Злобно на меня зыркнув, будто это я обделалась, и, вообще, из-за меня у Архипова появились лишние заботы, Вик принимается за папские дела.

Глядя на то, как он возится со щенком, я ловлю себя на опасном чувстве умиления.

– Не думала, что ты любишь животных, – ляпаю я, не подумав.

– Ну конечно, – мрачно отзывается Архипов. – Я же такой мудак, да?

– Я не про это… – мне становится стыдно, потому что вроде того я на самом деле и думала.

– Я всегда собаку хотел.

У меня аж дыхание перехватывает. Вик что-то говорит нормально и демонстрирует человеческие чувства.

– Родители не разрешали? – осторожно поддерживаю я диалог.

– Мама подарила мне щенка на одиннадцатый день рождения, – нарочито ровно отвечает Архипов.

Мама. А сейчас мачеха. Кажется, Кира упоминала как-то, что мама ее погибла. ТО есть тот щенок для Вика был особенным.

– То есть все-таки собака была?

– Мама повезла Чарли на прививку и попала в аварию, – не оборачиваясь ко мне и продолжая гладить лобастую щенячью голову, Архипов говорил глухо. – Когда отцу сказали, что мама… что все, он забрал щенка. Я его больше не видел.

В носу защипало.

Не удержавшись, я погладила темные блестящие волосы. Вик мотнул головой, мол, не надо.

Что бы я сейчас ни сказала, все будет мимо кассы.

Поэтому я просто взялась мыть бутылочку.