Клянусь ненавидеть

Глава 35. Вик

Лисицына смотрит на меня, будто препарирует.

Я и так злой, будет она мне еще свое гребаное «фе» показывать.

Чего бесится?

Сама встряла в такую ситуацию.

Я ее, что ли, тащил к чужому левому парню?

Но претензии у Мисс «Белое пальто», разумеется, ко мне.

Сама ведь закусила подол и побежала к Беснову. В жизни не поверю, что она не соображала, что он трахнуть ее собирается. Это он сейчас говорит, что передумал, а то я не знаю, как быстро меняется мнение, когда пощупаешь Лисицынские сиськи. Она еще и смотрит на него, как на божество, открыв рот. Сразу понимаешь, для какого дела эти искусанные губы предназначены.

Но мы, типа, не такие. Ага.

А я мудак. Все, как обычно.

Пялит свои бяшки по рублю. Бесит стерва.

Еще и вякает что-то про напрасно.

Напрасно, Тая, ты бесила меня столько времени.

Ощущение, что сейчас опять мне в рожу вцепится.

На секунду ошпаривает воспоминанием, которое ни хуя не должно было стать эротическим, но каждый раз, когда я вспоминаю, как она вырывалась из рук, как царапалась, меня заливает кипятком. Гейзер бьет от ширинки до мозга.

Это же, блядь, Лисицына. Пиздец, но я непротив, если она поработает коготками на моей спине, пока я буду показывать ей, где ее место.

И Зарина еще. Раздражает тем, что таращится на меня. Ненавижу, когда на меня пялятся. Лучше б за Саньком смотрела. Я-то вижу, что он нет-нет, да и бросает взгляды на Таю. Какого хера? Тут и смотреть не на что. Цыплак тощий, сивый.

У него вон своя заноза, и Бес это подтверждает.

И снова флэшбеками картинки, как ведьма колесо делает в этой сраной юбчонке чирлидерш. И потом в раздевалке. Иллюстрации похабных комиксов пролистываются на сумасшедшей скорости.

Обнимаю Лисицыну, показывая Беснову, что это моя курочка, и я ее щипать буду.

Напрягает, что она помалкивает, пока я заматываю ее в плащ. Задницей чую, бомбанет. Мне пох, если кому-то будет неудобно, скандалом и дебошем меня не напугать. Я на этом вырос. Но инстинкты орут, что Таю надо отсюда уводить.

Беру за руку, и пальцы такие ледяные, что у меня самого мурашки предвестником пиздеца.

Сука, эвакуируемся.

Двигается, как деревянная.

Буквально вытаскиваю на улицу, она плетется за мной, и я чувствую взгляд на затылке мишенью.

У байка скидываю рюкзак, чтобы достать второй шлем.

– Доволен собой? – спрашивает ведьма.

– Да, – киваю.

А что? Я ли не молодец? Собой доволен, а вот Лисицыной – нет. Немного больше восторга не помешало бы.

– Нравится делать другим больно? Ты от этого кайф ловишь, да?

Ебать. Ну вот я и вспомнил, почему меня она так бесит.

– А ты у нас невинная жертва? Которая не встревает в чужие отношения? Ласковый котеночек? Да ты у меня поперек горла уже.

– Так отвали от меня, – шипит Тая. – Или тебе надо кому-то доказать, что ты мачо?

– У тебя горячка, малахольная?

С ней точно нелады, потому что соплюха начинает толкать меня в грудь:

– Ты что о себе возомнил, скотина? – наезжает. – Что имеешь право на живых людей спорить?

– Чего? – не сразу я соображаю, что за бред несет Лисицына.

Но потом сопоставляю факты.

Ага. У Зарины язык как помело. Я уже и забыл, а Ахмедова выкатила.

– По-моему, это ты о себе слишком высокого мнения, ума не приложу с чего. На хер ты мне не сперлась. Но ты и всего делаешь великую драму. Все корчишь из себя Гаечку из «Чип и Дейла». Фея Динь-Динь, бля. Только и можешь, что лечить.

Я злюсь. Я пиздецки злюсь.

И мне надоело, что Лисицына меня лупит.

Она меня уже извлекла. От нее требуется только слушаться меня, и тогда мы помиримся, раза два не меньше, но Тая включила драма-квин.

Бля…

Приехали. Даже в полутьме я вижу, как блестят ее глаза.

Сейчас заревет.

Еще одна вещь, которую я ненавижу. Эти манипулятивные слезы. Обычно я не ведусь, но вот Кира умеет меня продавить. И мачеха иногда.

Ну и, походу, Лисицына еще.

Я, как последний долбоеб, ощущаю беспомощность. Чувство, будто ты в чем-то виноват. Хочется съебаться с кадра и где-то переждать эти сопли.

Но куда я свалю? Эту овцу на парковке загородного кафе не бросишь.

И Санек сейчас запросто разосрется со своей звездой и подбросит этот сладкий кусочек до мотеля.

Перехватываю кулаки этой бесноватой.

Карамба. Началось.

Потекло.

– Лисицына. Хорош ныть. Ты и так страшная.

Получаю пинок в надкостницу.

– Ненавижу! Ненавижу тебя! Если я такая страшная, чего ты привязался? Чего ты мне покоя не даешь? Ну хочешь, я пойду и всем-всем твоим друзьям совру, что у нас было, и ты прям орел! – спускает на меня собак бешеная. – Отвали! Сдохни уже! Ты худший!

Вырывается из рук, но я ж не идиот. Драться она не умеет, но опять с ободранной мордой ходить я не собираюсь.

– А ты, я смотрю, решила, что можешь ярлыки развешивать, – цежу я. А Лисицына сильная, держать приходится крепко, но и в полную нельзя. Кости тонкие.

– Ну ты ж себе разрешил!

– Да я таких, как ты, насквозь вижу.

– Ну конечно! – захлебываясь в соплях, орет на меня ведьма. – Ты ж у нас великий знаток людей! Психолог от бога! Эмпат, блин! Даже с сестрой поссорился. Друзья-то у тебя вообще есть? Или только Беснов тебя и терпит? Ты никому не нужен! Никому! Вот ты и лезешь всем доказывать, что ты такой крутой и независимый!

Планка падает.

Резко накатывает неприятное неприятное воспоминание, смутное, дерьмовое, но бросающее меня прямо в ад. Не хочу это чувствовать! Это все она! Все Лисицына. Ведьма гребаная.

– А ты и твоя подруженька никому ничего не доказываете, отсасывая за деньги?

Озверевшая Тая вырывает у меня одну руку, выхватывает шлем и впечатывает его мне в лобешник.

– Урод ты, у меня никого не было! Психолог хренов! Морализатор, чертов! Ты в курсе, что у тебя на шее помада? Тебя вообще не касается, даже если буду…

Гул в ушах не дает дослушать фразу.

«Не было».

Странное чувство. Не могу его объяснить.

Потом подумаю.

Надо остановить эту сраную истерику, пока охрана не вызвала ментов. Один вон с рацией уже торчит на крыльце. Но Таю несет, еле удается отобрать у нее шлем. Она сейчас в том состоянии, что верит, будто может меня отпинать.

И мне в ударенную голову приходит блестящая по своему идиотизму идея.