Не бойся, папа, мы тебя перевоспитаем!

Глава 2

Аня

Я лежу в коме.

В реанимационной палате, с кислородной маской на лице. Мониторы подключены к специальным приборам, которые спрятаны под реанимационной койкой.

Людка не стала рисковать и выводить мои настоящие показатели.

— Ты еще та Мата Хари, — махнула рукой. — Твой Каримов как зайдет, у тебя все показатели зашкалят.

Я только вздохнула.

Кофе хочется просто страх как. И в туалет еще.

Представляю, как там сейчас мои дети встречаются с Русланом.

Наши с ним дети...

И потом он примчится сюда...

Стягиваю с лица маску, выпутываюсь из обвивающих меня трубок и сажусь на кровати.

— Нет, Люд, я так не могу. Мне детей жалко! И ты Каримова не знаешь. Ты его просто не знаешь, Люд. Нам... Нам звездец, Люда. Он меня убьет!

Людка долго смотрит на меня, как будто я и правда умерла, а теперь внезапно воскресла и заговорила. Затем складывает руки на груди и говорит.

— А чего ему тебя убивать, если ты и так в коме?

Я растерянно оглядываюсь.

— В смысле, чего? Так кома же ненастоящая!

— Ага, это ты налоговой скажи, — ухмыляется Людка. — И банку. И суду тоже. А! Я еще Горэлектросеть забыла! Для них твоя кома как раз самая что ни на есть настоящая. Напомнить тебе, для чего?

— Не надо, — хмуро качаю головой.

Мой медицинский центр полный банкрот. Люда — моя подруга и по совместительству заместитель.

Мы с ней и разработали весь этот план. Кома — единственный формальный повод для признания моей недееспособности. И одновременно мой спасительный круг.

Она поможет оттянуть процесс продажи имущества и расчетов с кредиторами. Суды в таком случае действуют осторожно — боятся нарушить права лица, которое не может защищаться.

Никто не может взыскать долги и запустить процесс ликвидации. По крайней мере пока не появится законный представитель или опекун.

— Счета у нас арестовали, — начинает перечислять Людка, — налоговая задалбывает, не переставая. Банк грозится выставить здание на торги. Заметь, мать, ты лежишь, а я бегаю! Я подала заявление на реструктуризацию кредита задним числом. Три письма от твоего имени отправила под твоей старой подписью.

Мне уже стыдно, я поднимаю голову и смотрю на подругу чистым незамутненным взглядом. Но она в упор не замечает. Продолжает добивать.

— Сегодня были из горэлектросети, отключили подвал. Я им дала на лапу, чтоб не трогали этаж с операционной. Но у нас семьдесят два часа. Если твой Каримов не даст денег, чтобы оплатить долг за электричество, то я даже не знаю...

— Не даст, — обреченно качаю головой. — Зачем ему мои долги оплачивать? Хоть детей взялся содержать, и то хорошо.

— Ну, я тебе скажу, — хмыкает Людка, — не совсем же он зверь. Если реанимацию отключат, тебе ж типа тоже кирдык настанет.

Бросаю в ее сторону быстрый взгляд.

— А вообще папашка твой редкостный гад...

— Ладно, Люд, — распутываю трубки и укладываюсь обратно, — давай, наверное, капельницу. С ней будет правдоподобнее.

Не хочу с ней обсуждать отца.

Он был тяжелый человек. Тяжелый и сложный. Это из-за него я попала в такую финансовую яму. И еще оттого, что отказалась топить мужа.

Бывшего. Ну почти. Который женился на мне только ради бизнеса.

Ну и что. Зато я его любила. Влюбилась по уши как дурочка.

Теперь у меня есть дети. Трое. Пусть он их и не хотел.

Но папы больше нет, а об ушедших или хорошо, или... Я буду «или».

— Слушай, не нравишься ты мне, — прищуривается Люда.

— Чем это? — поднимаю голову.

— Румяненькая ты какая-то, живенькая. Прям персик налитый. Ну никак на кому не похоже, — скептически кривится.

— Ой, какой там персик? — отмахиваюсь, а сама пытаюсь рассмотреть себя в отражении неработающего экрана второго монитора. — Все тело затекло. Маска лицо натирает, в носу сохнет. Глаза пекут.

— Ложись, закапаю, чтобы сосуды не лопнули, — достает Людка глазные капли из кармана. — И бледней давай.

Она капает капли, затем приносит стойку для внутривенных инъекций. Я надеваю маску, Люда распрямляет провода и трубки, чтобы они ровно и красиво висели.

У меня на глаза набегают слезы, когда я представляю, что мои дети сегодня будут ночевать не дома. Успокаивает только то, что они пока маленькие и не совсем понимают значение слова «кома».

Тетя Люда сказала им, что мама заболела и уснула, но она обязательно выздоровеет и проснется. А маленькая Софийка и вовсе решила, что это все как в сказке про Спящую Красавицу.

За грустными мыслями пропускаю шум в коридоре. Только когда распахивается дверь, скорее ощущаю его присутствие каждой клеточкой своего тела.

По коже будто вихрь проносится — все волоски на теле встают дыбом. Лишний раз успеваю порадоваться предусмотрительности своей подруги. Как разумно она не стала выводить на мониторы мои реальные показатели.

Там бы сразу стало ясно, что никто ни в какой коме не лежит.

Что же он со мной делает, этот Каримов, что шесть лет прошло, а он на меня так же действует?

Как бы мне его увидеть? Вот же ж не догадалась Людку попросить его для меня сфотографировать!

Может она сама догадается? Могла бы и догадаться!

У меня немеют ладони и колени. Ноги отнимаются, становятся бесполезными вялыми отростками. Как впрочем и руки.

Как сквозь толщу воды доносится голос Люды, она о чем-то спрашивает Каримова. Тот отвечает, но его голос звучит как набат — сплошным гулом. Я только различаю интонацию.

Такие знакомые нотки!

Рискую чуть-чуть приподнять ресницы...

И в страхе схлопываю их обратно.

Боже, что я только что увидела? Он стал огромным! И весь в татуировках.

Ну ладно, не весь. Руки, шея. Но как же это дико и...

Красиво. Это просто дико красиво. Ему идет.

Внезапно я начинаю понимать, о чем говорит Каримов. Он спрашивает у Людки, что со мной произошло, уточняет диагноз, интересуется так, как будто ему не все равно.

Я даже готова прослезиться.

И тут я слышу как тяжелые шаги направляются в мою сторону. На меня накатывает паника. Хочется спрыгнуть с реанимационной койки и побежать от него куда глаза глядят...

Тяжелая рука придавливает подголовник реанимационной койки, вторая вдавливается где-то в районе бедра, и по телу немедленно разгоняется стая мурашек.

Такой забытый и в то же время такой знакомый запах пробирается через отверстия в маске, которая плотно прижата к моему лицу.

Мужчина наклоняется надо мной, и почему-то я уверена, что он меня сейчас поцелует.

Замираю, закрываю глаза, не смея разрушить трепетность момента, как тут запах становится ближе. Еще ближе. Еще...

Он меня точно сейчас поцелует?.. Вот прямо сейчас...

Но вместо этого я слышу над своим ухом угрожающее:

— Сучка! Выйдешь из комы, убью.

От страха поджимаются колени даже несмотря на то, что я лежу.

А я говорила. Говорила, что добром это не кончится. Так и вышло.

Я никогда не выйду из комы. Лучше так лежать. Спокойнее...

Нам звездец, Люда. Нам звездец...

***

— Красивая... — шероховатый палец проезжается по моей щеке. Точнее по небольшой полоске кожи, свободной от кислородной маски.

И все. И меня развозит.

Сердце проваливается куда-то под реанимационную койку, ладони потеют.

Так было с самого начала нашего с ним знакомства. Скажет одно слово — и все, и я безвольная тряпка.

— А что ты хотел, Каримов? — слышу возмущенный голос Людки. — Чему ты так удивляешься? Да, представь себе, Аня красивая женщина.

— Я и не удивляюсь, — голос Каримова звучит уже не так близко, теперь он хотя бы надо мной не нависает. — Я понять не могу, как молодая здоровая женщина вот так ни с того ни с сего внезапно впадает в кому. И я, конечно, не медик, но...

— Вот знаешь, Каримов, правильно Анька сделала, что с тобой развелась, — в сердцах заявляет Людмила моему бывшему мужу, — ты каким был, таким и остался.

— Чего? — тянет тот, и его голос звучит угрожающе. — Каким это я остался?

Под ребрами неприятно скручивает. Ой зря она так. Теперь он нам точно денег не даст...

— Толстокожим непробиваемым носорогом!

— Ты, Людмила, мне тут зубы не заговаривай, — неласково обращается он к моей подруге и заместителю. — Аня, конечно, не была Железным человеком. Но и дохлым одуваном ее тоже нельзя было назвать. Ну да, банкротство клиники дело неприятное, но не смертельное!

Я едва сдерживаюсь, чтобы не стянуть маску и не треснуть ею Каримова по лобешнику.

Вот же скотина!

Это я значит дохлый одуван?

— Так как ты говоришь она в кому впала? — тем временем не унимается Каримов.

— К нам в тот день прокуратура пришла с проверкой, — начинает Людка свою речь уверенно, будто отрепетировала. Хоть кто ее знает, может и репетировала. — Банк потребовал вернуть кредит. Мы с Анюткой сидели с ней в кабинете, я принесла кофе. Она молча смотрела в одну точку минут двадцать. Потом сказала: «Ну все. Мы в жопе». И набок завалилась. Диагноз — реактивная кома.

Даже мне под маской неудобно стало от такой откровенной лжи.

— Разве так бывает? — недоумевает Каримов. — Сказала «в жопе» и выключилась?

Вообще мне нравится, как они тут у меня беседуют. Еще бы кофейку попили.

— Слышь, Люд, а у вас кофемашина есть? — Каримов будто мои мысли читает. — Кофе хочется.

Кофе ему хочется. Мне тоже хочется, но я же терплю!

— Есть, — отвечает ему Людка, — только у нас долги, Каримов, забыл? Налоговая, банк, суд. А, еще Горэлектросеть. Откуда у нас кофе? Закончился. Вон свет отключат, будем вообще без света сидеть, не только без кофе.

— А почему в коридоре кофе пахнет?

— Так мы сотрудникам зарплату всю до копейки выплатили. Аня платила из личных сбережений, вот люди из кофейни и принесли. Не смотри на меня так, Каримов, я тебе за кофе не побегу. Ты бы лучше знаешь что, Русик, — у Людмилы подозрительно меняется тон, он становится мягким и просительным, — ты бы одолжил нам денег, а? Нам бы за свет заплатить. А то если отключат, они ж и Аньку отключат вместе с реанимацией...

— С ума сошла? — голос Каримова звенит на самой высокой ноте благородного возмущения. — Ее отсюда срочно перевозить нужно. В нормальную реанимацию.

— А чем тебе у нас ненормальная? — в голосе Людки сквозит настоящая паника.

То, что творится со мной, и передавать не надо. Я уже готова воскреснуть и делать ноги прямо сейчас.

Приоткрываю ресницы. Каримов берет с передвижного столика один из документов и подносит прямо к носу Людки.

— Читайте, Людмила Парафьевна, читайте, если не разучились!

— Я Порфирьевна, — гордо поправляет подруга.

Ну да, ее отца звали Порфирий Анатольевич, очень уважаемый был доктор, к нему съезжалось пол страны. И только такой невоспитанный гопник как мой супруг никак не мог выучить как правильно произносится отчество подруги.

— Один хер. Читайте, как называется ваше заведение. «Центр репродуктивной медицины и женского здоровья». Репродуктивной, Людмила!

— Представьте себе, Руслан Каримович, я с этой документацией работаю! И лучше вас имею представление, как называется наш медицинский центр.

— Все, мне это надоело, — Каримов бахает кулаком о столик и рявкает так, что я от страха подпрыгиваю, и маска немного съезжает. Людке не до меня, поэтому приходится улучить минутку и быстро поправлять самой, пока разъяренный бывший испепеляет взглядом мою бедную подругу. — У вас тут гинекология! Ги-не-ко-ло-ги-я! И я Аньку тут лежать не оставлю, понятно вам? Обеим.

— Какая гинекология, Каримов? У нас официальный хирургический корпус с реанимационным отделением! Все врачи высшей квалификации с лицензией на оперативную практику.

— Так написано же «репродуктивная медицина»! — голос бывшего звучит уже не так уверенно, но все еще грозно.

— Там еще про женское здоровье есть! — зато Людка парирует уверенно. Она явно оседлала любимого конька. — Или ты хочешь сказать, что Анька мужик?

Каримов тяжело дышит, сдувая со лба капли пота. Но видимо понимает, что спорить с Людмилой бесполезно. А она решает додавить.

— Мы все оформили, Руслан, даже лицензию получить успели. На это и брали кредит. Это из-за него мы попали в долговую яму и не вырулили. Там Анькин папаша постарался, ее наследства лишил. Стали мы тебя просить? То есть я... Заплати за электричество, Русик, а? Ну отключат же Анютку, жалко...

Мне самой так себя жалко, что в носу щиплет, а в горле встает ком. Умеет Людка, вот умеет выжать слезу...

— Ладно... — слышу ворчливое, — давай сюда ваш счет... — и взвивается. — Сколько? Нихера себе!

— А я тебе что говорила? — успокаивающе журчит Людка. — А ты говоришь, одуван дохлый! Да она как счет за электричество увидела, так и рухнула замертво, бедная...

— Постой, — подозрительно щурится Каримов, — ты же сказала, тогда на вас банк и налоговая наехали?

Но близость победы не дает сломить подругу.

— Да кто тогда на нас только не наехал? Не цепляйся к словам! Так ты оплатишь счет, Русик? — голос Людки сейчас как сладкий мед, в котором можно увязнуть и залипнуть.

Но только не Каримову. Он отвечает резко, словно щелкает курок затвора.

— Оплачу. Но если узнаю, что с вашим центром что-то нечисто... — я не вижу, но чувствую, как в меня выстреливает и оплавляет, спаивая с реанимационной кроватью обжигающий взгляд бывшего мужа, — вам пиздец, Люда!

Они вместе выходят, и я с трудом подавляю желание закрыть руками лицо.