Не бойся, папа, мы тебя перевоспитаем!

Глава 39

Руслан

— Бабушка, а нам можно в садик не идти? — Арт сидит на диване справа от бабули, держит ее за руку и преданно заглядывает в глаза.

— Да-да, баб, можно мы в садик не пойдем? — Арс дергает ее за другую руку, всячески стараясь перетянуть на себя внимание.

Софийка сидит на маленьком стульчике возле ее ног и держит клубок ниток — помогает бабуле вязать носки.

— Мои золотые! — бабуля расплывается в умильной улыбке, обнимая за плечи Арта с Арсом и целуя их по очереди в макушки. — Ангелочки мои! Ну конечно можно! Зачем вам тот садик, если у вас теперь бабушка есть?

— А я? — поднимает голову Софийка. — И я не пойду?

— И ты, моя звездочка, и ты тоже будешь с бабушкой! — бабуля отпускает пацанов и целует в лобик малышку.

Мы переглядываемся сначала с женой, потом с родителями. То, что наши дети еще те манипуляторы, мы с Аней прекрасно знаем. Но я уже забыл, как моя бабуля умеет всех строить. Особенно родителей.

Раньше я у нее был единственный любимый внук. Теперь роли поменялись, и более менее к кому она проявляет снисхождение кроме детей — это Аня. Потому что она любимая невестка и она и так от меня натерпелась.

Зато мы с родителями летаем как электровеники.

— Детки, вы идите на улицу, поиграйте, пока там тепло, — говорит Аня.

— А дедушка Карим с нами пойдет? — спрашивает Арс.

Отец только успевает открыть рот, чтобы ответить, но бабуля уже отвечает за него.

— А как же, конечно пойдет. Вот видите, он уже одевается, — и грозно сводит брови.

— Идемте, дорогие, — отец поднимает со стульчика Софийку, мальчишки спрыгивают с дивана и несутся в прихожую.

Я слежу, как за ними закрывается дверь, и разворачиваюсь к бабуле.

— Ба! Ну что ты такое говоришь? Ладно сейчас выходные, дети дома, но у Артема с Арсением началась подготовка к школе, им обязательно нужно ходить в сад!

— Ты меня учить вздумал? — бабуля сдвигает брови и замахивается на меня своей деревянной палкой. — Бездельник! А ну быстро пошел на работу деньги зарабатывать, жену и детей обеспечивать! Смотри какой умник нашелся!

Я успеваю отскочить в сторону, поэтому бабулина палка до меня не достает. Хоть бабуля и наклоняется максимально вперед, чтобы дотянуться.

— Ма, Руслан прав, дети должны ходить в садик, — пробует достучаться до нее мама. — Ну пусть они несколько дней пропустят, пока мы только приехали. Но чтобы совсем не ходить, это неправильно.

— Что неправильно? Что тут неправильного? — не соглашается бабуля. — Русик маленький не ходил, и что в этом плохого?

— Да хотя бы то, что он не всеми детскими болезнями переболел, — отвечает ей мама. — Той же ветрянкой.

— Руслан не болел ветрянкой? — встревоженно переспрашивает Аня. И даже за руку мать хватает, что очень странно.

Мне казалось, она все еще при родителях чувствует себя неловко. Никак не успокоится за своего папашу-гондона.

— Не болел, — подтверждает мать. — А ты чего так переполошилась?

— Да так, — отпускает Аня ее руку. — Просто дети до сих пор тоже не болели, а я слышала, эпидемия в городе начинается. И взрослые намного хуже ветрянку переносят.

— Типун тебе на язык! — говорит бабуля. — Если маленьким не заболел, теперь тем более не заболеет. Ты посмотри, какой мой внук здоровый! За шесть лет в тюрьме к нему ни одна зараза не прицепилась.

Тут бабуля как в воду глядит. По результатов анализов я чист как слеза, хоть вывешивай их на доску почета в медцентре женского здоровья «Гармония». Чтобы сотрудники знали, какой у них здоровый директор.

Жаль, что в нашем обществе не принято хвастаться отсутствием сифилиса, ВИЧ-инфекций, хламидий и всяких прочих трихомонад. Я бы еще и в головном офисе всех проинформировал.

Походу, у меня проявляется своеобразная профдеформация.

Не знаю, сколько бы мы так еще спорили, если бы не вернувшийся за рукавичками для Софийки отец. Он останавливается на пороге, прислушивается к нашему спору и как обычно одной фразой все разруливает.

— Мать, а ты как с внуками сидеть собралась, если я тебя с понедельника записал на массаж и иглоукалывание? У тебя с девяти до тринадцати все расписано, так что не морочь детям голову. Мы с Региной тебя будем возить, Аня с Русланом на работе, а дети пускай в садик идут.

В итоге решаем, что мы будем отвозить детей с утра в детский сад и оставлять их на занятия до обеда. А потом родители вместе с бабулей будут их забирать и укладывать на дневной сон дома. По крайней мере пока не улетят обратно.

Но бабуля обратно уже не особо хочет. Ей намного лучше, и она утверждает, что это связано с внуками.

— Чем больше у меня внуков, тем я здоровее. Вот почему я заболела? Потому что ты один был. Еще и вырос. А тут их сразу три. Такие маленькие, настоящие ангелочки. Разве можно с такими болеть?

Представляю, как бабуле станет хорошо, если у нас еще кто-нибудь родится. Тогда бабуля точно с инвалидного кресла встанет. И может им тогда точно не надо будет никуда улетать.

***

Губы слиплись, во рту как в пустыне.

Единственное, на что я сейчас способен — это лежать.

Меня трясет. Не образно, реально трясет, так, что зубы периодически начинают стучать сами по себе.

Одеяло не спасает, под ним только хуже — оно вроде греет, а все равно холодно. Противно, до костей пробирает. Потому что холод изнутри идет. Руки ледяные, ноги ледяные, зато голова при этом словно горит.

Пробую открыть глаза, и сразу жалею. Режет ножом, как песка насыпали. А свет не яркий, обычный. Веки тяжелые, будто вылитые из свинца.

Снова закрываю. Пусть лучше будет темно. В темноте хотя бы не так больно.

Во рту сухо. Так сухо, что язык кажется чужим — шершавым, распухшим.

Сглатываю с усилием, горло царапает. Хочется воды, но мысль о том, чтобы приподняться, кажется нереальной. Нереально сложно. Чересчур много движений.

— Русланчик, надо попить, — под затылок осторожно просовывается рука и приподнимает мою голову вместе с подушкой.

Губ касается край чашки, и я пью мелкими глотками сладкий, охуенный чай с ромашкой, который Аня процедила и остудила, чтобы он был теплым.

Она в меня его литрами вливает. У меня херачит температура под сорок, и если бы не моя жена, я бы от этой ебучей ветрянки уже наверное сдох.

Через какое-то время озноб отпускает, меня накрывает волной жара. Резко, будто переключили режим. Кожа становится липкой, простыня прилипает к спине, подушка мокрая. Хочется все с себя снять и выкрутить.

Снимаю, обтираюсь полотенцем, а через время все по новой. И так третий день.

Голова гудит. Мысли текут медленно, через силу.

А еще все чешется. Но Аня запрещает чесать. Накачивает меня антигистаминами, поэтому зуд не острый, а тягучий. И все равно с ума сводит. Потому что везде и сразу.

После таблеток тянет в сон. Голова будто в вате. Зуд отступает куда-то на второй план, но вместо него появляется ощущение, что тело живет отдельно от меня.

Если я выживу, выскажу родителям и бабуле все, что я думаю.

Как можно было меня не отдавать в сад и допустить, чтобы я не переболел ветрянкой? Как можно было довести до того, чтобы я, тридцатилетний мужик, был обсыпан волдырями с ног до головы?

Они у меня везде. Везде блядь, даже на яйцах!

Ебучие волдыри, которые Аня называет умным словом «везикулы», по мне волдырями и останутся.

Знаю, что чесать их нельзя. Знаю, что будут следы. Но легче от этого не становится.

Их дохуя. Аня мажет их каламином, у нас с бабулей из-за этого разгорелась целая война.

Каламин VS Зеленка.

Потому что сначала заболели дети.

Первыми были Арс с Артемом. Они даже гордились, со счастливыми мордахами считали новые пузырьки, а мы с Аней замазывали их каламиновым лосьоном.

Потом буквально сразу подключилась Софийка. Я почему-то был уверен, что отскочу. Дети даже с температурой чувствовали себя бодрее и веселее, чем при простуде. Не капризничали и не чесались. Даже помогали мазать друг друга.

Вот тогда и пришлось выдержать бой с бабулей за зеленку.

Моя мать тоже за нее топила, хоть и не так уверенно. Даже приехавшая по вызову семейный врач не спасла ситуацию. Пришлось вызывать Стоякову.

Людмила прибыла в белом халате, в очках, серьезная и авторитетная. Никто и не вспомнил, что она гинеколог. Раздала всем пиздюлей с порога — всем, в смысле маме и бабуле, — и сказала, что зеленка это прошлый век. Сейчас ею мало кто пользуется.

А потом и я приплыл. Заболел в смысле.

Температура снова ползет вверх. Меня опять то трясет, то бросает в жар. Тело ломает. Кожа зудит.

Короче, если я выживу, то это будет означать, что теперь я точно в этой жизни испытал все.

И тюрьму, и ветрянку.