Не бойся, папа, мы тебя перевоспитаем!

Глава 4

Аня

— Ну не реви ты, не реви, — просит Людка. — Слышь, Ань? А то и я сейчас разревусь.

Она в самом деле начинает шмыгать носом.

— Не могууууу, — завываю, — ты видела, какой он стааааал?

— Ну видела, — вздыхает Людка. — Красавчик, кто спорит.

Она замолкает, а я продолжаю горько рыдать.

Потому что после тюрьмы Каримов стал еще красивее. Я и так его любить не переставала, а теперь точно не разлюблю.

В здании центра уже никого не осталось, все сотрудники разъехались по домам. Мы с Людмилой сидим в реанимации. Я на кровати, Люда рядом на стуле.

— И что мне теперь делать, Люд?

Вопрос вообще риторический, но подруга принимает его как призыв к запуску мыслительного процесса.

— Так может вам попробовать заново, а? Вдруг получится? У вас, в конце концов трое детей...

— Ага, — всхлипываю, — и что я ему про них скажу? Особенно про Софийку. Правду? Ты представляешь, что тогда будет? Он и так меня из-за отца ненавидит, а тогда вообще... — безнадежно машу рукой.

— Так не говори правду, — пожимает плечами Людка. — Кто тебя заставляет?

— И что ты предлагаешь? — вожу пальцем по лежащей рядом кислородной маске.

— Ну... — задумчиво чешет подбородок Людка, — соври что-нибудь.

— Что? — спрашиваю безнадежно.

— Ну например... — Людмила рассматривает потолок. — Вот спросит он тебя, как ты забеременела, ты возьми и спроси его вместо ответа загадочно: «Милый, а ты помнишь, как к тебе проститутка приезжала? В таком-то месяце?»

Я закашливаюсь, Людке приходится стучать мне по спине, чтобы попустило.

— Чего? — у меня даже слезы на глазах выступают. — Это какая проститутка?

— Обычная, Ань, — строго смотрит подруга, — или ты правда веришь, что Каримов все шесть лет дрочил перед твоим портретом, сжимая в мозолистой руке член, а в другой зажав обручальное кольцо?

Если честно, я именно так и думала. А как еще должна выглядеть настоящая суровая мужская любовь?

Ну может не так прям как Людка описала.

Но примерно.

А она озвучила, и я поняла, что нет.

— Нет, — вздыхаю, — никто не дрочил... Ой, в смысле, верность мне не хранил.

— Ну вот. Так ему и скажешь. «Помнишь, проститутка к тебе приезжала? Так вот, это была я!»

— Думаешь, он поверит? — смотрю с сомнением.

— Ты главное стой на своем, — убежденно говорит Людка. — Ночная кукушка дневную всегда перекукует.

Закусываю губу. Ну может... Может и так...

— Ладно, Люд, уже поздно, ты поезжай, — говорю подруге.

— А ты точно решила, что останешься? — спрашивает она.

— Точно, — киваю. — Домой нельзя, на отель нет денег.

— Может все-таки ко мне? — с надеждой смотрит она. — А завтра приедем пораньше, чтобы первыми прийти.

— Не надо мне по зданию центра шляться, — качаю головой. — Мало ли кто увидит. Посадят обеих. Меня за обман, тебя за фальсификацию.

— Не могу я так уехать, — не решается Людмила. — Как я тебя тут одну брошу?

Тут ее лицо озаряется.

— Слушай, а давай коньячку бахнем? Там мне кто-то из пациентов на день рождения принес, так и стоит.

Она вскакивает с места и бежит в соседний кабинет.

— Я вообще-то не очень люблю коньяк, — тяну голову. — У тебя там просекко случайно нет?

— Случайно не перебирай, — Людка возвращается обратно с бутылкой, одноразовыми стаканами, коробкой миндаля в шоколаде и свертком. — Коньяк он сосуды расширяет и нервную систему укрепляет. Шоколад эндорфины поднимает. А это тебе бутерброды с сыром, заваришь себе чай и поужинаешь.

Я чуть слезу не пускаю. Ну как можно пропасть с такой подругой?

Мы садимся прямо на кровати, Людка разливает коньяк. Бутерброды я кладу на подоконник.

— Ну, за здоровье, — бодро произносит Людка и опрокидывает свой стакан.

Я делаю глоток, коньяк обжигает горло, бежит по внутренностям, и там сразу становится горячо.

— Ой, — машу ладонью.

— На, заешь, — Люда протягивает миндаль.

— Я лучше запью, — отпиваю воду из пластиковой бутылки.

— Не умеешь ты, мать, коньяк пить, только продукт переводишь, — ворчит Людка. Но мы так и пьем с ней.

Она вприкуску с шоколадом, я запивая водой. Тут у Людмилы звонит мобильный.

— Охранник с ресепшена, — говорит она удивленно и прикладывает трубку к уху. Внезапно ее глаза становятся как две ксеноновые фары. — Кто? Каримов? К нам идет?

Она вмиг слетает с кровати и начинает метаться по реанимации. Я слетаю вместе с ней.

— Куда ты? — прикрикивает на меня Людка. — Ложись бегом. Там Каримова черти принесли. Какого спрашивается? Надевай маску, Анютка.

Люда уносит коньяк в кабинет, я лихорадочно распутываю провода. Нахлобучиваю маску и падаю, замерев.

— О, Русик! — слышу в коридоре. — Чего так поздно?

— Нас полиция загребла, — голос Каримова звучит мрачно и недовольно, — за то, что я без кресел детей вожу. Пока протокол составляли, пришлось задержаться. Слышь, Люд, а у тебя есть ключи от Анькиной квартиры? Я протупил, у меня же ни пижам, ни зубных щеток, а еще и какой-то Мафу нужен. Кстати, ты не знаешь, кто это?

Сердце завязывается узлом. Моя маленькая бедная девочка! Мафу — ее любимая игрушка. Это монстрик Лабубу. Она с ним спит, ест, гуляет. Как мы его забыли, когда собирались, ума не приложу.

— Я все потом куплю, — продолжает как ни в чем ни бывало резать мое сердце на части Каримов, — а пока думал к ним заехать взять.

Тяжелые шаги раздаются все ближе.

— Как она? — слышится совсем рядом. И к моему ужасу я слышу, как он наклоняется.

Только бы не зажмуриться, только бы не зажмуриться...

— Не понял, — голос Каримова звучит подозрительно, — чего это от Аньки спиртом несет?

— А потому что не надо над ней стоять и микробы свои разносить, Каримов, — моя находчивая подруга отталкивает бывшего мужа на безопасное расстояние. — Вот и приходится все дезинфицировать. Это не от Анютки несет. Это я поверхности обрабатывала дезинфицирующим раствором.

Но Каримов несколько раз с шумом втягивает носом воздух.

— Какой раствор, Людмила! Это коньяк. Мартель Кордон Блю. Хороший такой коньячела.

Но Люда не теряется.

— Правильно. У нас спирт закончился, а денег на закупки нет. Вот и приходится коньяком обрабатывать!

У Каримова чуть дым из ушей не идет.

— Да вы совсем очумели? Мартелем реанимацию мыть! Неси сюда конину, я тебе завтра ящик спирта привезу. Два ящика. Неси, неси, совсем сумасшедшие бабы... — бубнит он под нос, прогуливаясь по реанимационной.

Шаги затихают в подозрительной близости к окну.

Нет, Господи, только не это.

Пожалуйста, нет, пусть он их не найдет...

Но шуршание пакетов разбивает все мои призрачные надежды.

— Люд, у вас тут бутики кто-то забыл! — орет Каримов во всю глотку. — Можно я съем? Голодный, сука, с утра маковой росинки во рту не было...

Жалкое Людкино «Конечно, Русик, ешь на здоровье!» звучит из коридора как реквием.

Это мои бутерброды были, Каримов!

Сволочь прожорливая.

Слышал? Мои!

Но Каримов плевать хотел на мои безмолвные стенания. Его мощные челюсти перемалывают мои бутерброды и за доли секунды не оставляют от них и следа.

— Ладно, давай, Люд, я поехал. Кстати, а ты с кем Аньку оставляешь? Кто тут дежурный?

Люда невразумительно мычит, Каримов громыхает.

— В смысле? В реанимации должен оставаться дежурный доктор или медицинская сестра. Вот я и спрашиваю, где они?

— Зачем тебе? — настораживается Люда.

— Хочу предупредить, что завтра с утра приеду, привезу спирт. Заодно проведаю бывшую. Все-таки, не чужие... Так кто дежурный, Люд?

— Я, — загробным голосом выдает Людмила, — я дежурная, Каримов.

— А, — хмыкает он, — ну так бы сразу и сказала. А то зачем, почему... И кто еще из нас пиздопротивный... Ладно, я пошел, меня дети в машине ждут. Завтра буду с самого утра, не спи, Людмила!

И уходит с почти полной бутылкой коньяка под мышкой.

— Вот скотина, — стаскиваю маску, сажусь на кровати. — Он сожрал мои бутерброды, Люд!

— Ты мне рассказываешь? — она садится рядом. — Он у меня бутылку Мартеля на ящик спирта выменял. Которого у нас дохерища...

— У тебя еще есть вопросы, почему я с ним развелась? — поворачиваю голову.

— У меня скорее нет вопросов, почему мы с тобой прогорели, — мрачно отвечает Людка, — и почему у твоего Каримова с бизнесом все окей.

Мы переглядываемся. Сначала прыскаем в ладони, затем начинаем дико смеяться. Прямо пополам складываемся от хохота.

Наконец Людмила вытирает слезы и встает с кровати.

— Я сейчас съезжу в супермаркет, куплю нам еды. И вернусь. Буду тут с тобой ночевать. А то приедет завтра Каримов, и не дай бог, меня тут не будет.

— Нам тогда звездец, Люда, — вздыхаю я.

— Еще какой, Аня, — соглашается она. — Еще какой.

***

Руслан

— Ну что, ты допил чай? — в дверном проеме кухни показываются две любопытные физиономии, я едва успеваю сунуть бутылку с коньячелой под стол.

— Да, уже допиваю. Вы идите, идите, пацаны, я сейчас приду.

Я только чуть-чуть плеснул, клянусь. В самый настоящий чай, с лимоном и сахаром.

Потому что Арсений сказал, что чай надо пить с лимоном и сахаром.

С лимоном и сахаром!

Пришлось плеснуть. Мартеля Кордон Блю.

Так, чтобы они не видели, конечно. Я ж не совсем отбитый бухать на глазах у детей малолетних. Но и выдерживать уже не в силах. Я можно сказать на грани.

Моя психика легко выдержала бойню с тестем за компанию. И шесть лет тюрьмы выстояла. С трудом, но как-то перенесла развод с Анькой. А вот один день с собственными детьми меня неслабо подкосил.

И больше всего меня выбивает из седла Арсений.

Это только Анька могла родить такого.

Ни одна женщина в мире не способна родить пацана, у которого бы было лицо тестя, а характером сука он весь пошел в меня.

Весь. Я даже интонации в голосе все узнаю.

Как она так умудрилась, а? Она назло мне это сделала, я ее знаю. Такая изощренная женская месть.

Зато как я теперь их всех понимаю! Всех до единого.

И отца, и бабку с дедом. С обеих сторон.

Понимаю, почему они как по команде по санаториям прятались и в больницы ложились, как только время летних каникул подходило.

Понимаю всех своих партнеров по бизнесу, почему они вечно на говно исходили.

«Этого Каримова проще пристрелить, чем с ним договориться».

Вот только теперь до меня доходит, почему они так говорили. После того, как сегодня с сыном своим познакомился. Особенно после того, как нас остановил полицейский патруль.

И главное, я же крикнул детям: «Быстро пригнулись»! И они даже пригнулись, все трое.

Но тут Арс как начал бубнить: «Я же говорил, нельзя так детей возить, вот теперь нас точно загребут...».

Кого-то еще удивляет, что нас остановили? Меня вообще нет.

Патрульный затребовал водительское удостоверение и техпаспорт. Затем заглянул в салон.

— Гражданин Каримов, вы не знаете, как по закону перевозят детей? — он окинул строгим взглядом съехавших по спинкам детей. — У вас трое несовершеннолетних без автокресел. Это административное правонарушение.

— Так мы как раз за ними едем, — я попытался съехать, но полицейский был неумолим.

Точнее, неподкупный. Начал протокол выписывать.

— Дети какого года? — спросил меня, заполняя поля в планшете.

Я чуть не переспросил, какие дети. Посмотрел на них, почесал затылок. Вспомнил, что они родились через год после того, как меня посадили... Или в том же году...

Начал пальцы зажимать. В небо посмотрел.

— Подождите, я не понял, гражданин Каримов, это вообще чьи дети? — подозрительно уставился на меня полицейский.

Тут меня реально потом прошибло. Я же по документам им реально никто, их в детдом запихнут, пока я опекунство оформлю.

— Да мои это дети, мои, — поднял руки вверх, — спокойно. Я просто путаюсь, ты же видишь, сколько их. Попробуй запомни.

— Он вам кто? — повернулся полицейский к детям.

— Он наш отец, — загробным голосом ответил Арс.

— Это наш папа! Что вы к нему прицепились? — возмущенно ответил Артем и без запинки выдал все даты рождения всех троих. У меня сразу от сердца отлегло.

— Папоцька... — маленькая Софийка улыбнулась, и даже полицейский растекся лужей, что про меня говорить.

— Ладно, поезжайте, — сказал он. — Протокол вам по почте придет. И надо будет вам копии свидетельств о рождении прикрепить, подтвердить, что это ваши дети.

— Обязательно, — я вернулся за руль, — завтра все будет.

Завтра мои юристы с самого утра начнут работу по восстановлению отцовства, и это будет уже не твоя забота, чувак.

В общем, когда мы приехали домой к Аньке, было уже поздно собираться и возвращаться ко мне. Поэтому дети укатали меня остаться ночевать у них.

Я поддался на уговоры, припарковал во дворе машину, забрал коньяк, и мы поднялись в квартиру. На ужин заказали пиццу, и только потом я понял, что теперь проблема стоит с точностью до наоборот.

Теперь у меня нет сменного белья, нет зубной щетки. Мне предстоит выкупать детей, уложить их спать, а завтра решить херову кучу вопросов, связанных с опекунством или...

Или с усыновлением?

Сука, хочу выпить всю бутылку Мартеля и упасть прямо здесь в Анькиной кухне. Я молчу о том, что вся квартира бывшей навевает на меня непонятную тоску.

Я еще не заходил к ней в спальню. Это отдельная история. Мне хватает кухни.

Представляю, как она крутилась здесь возле плиты утром, готовила завтрак в короткой футболке. Я помню, как у нас это было. Она любила, когда я ловил ее возле столешницы и прямо там...

— Так ты идешь уже? — Артем стоит в дверном проеме, из-за него выглядывает Арс.

— Там Софийка спать хочет, — добавляет он. — Мы с Артом сами как-нибудь...

— Ну ясно, что сами, — буркаю я, поднимаясь из-за стола. — Вы уже большие.

Мне бы еще хоть пару глотков. Но нельзя. Впереди купание и песни. Или сказки. Я еще точно не знаю, но мне придется это пройти.

И самое стремное, что свободная кровать здесь только одна — моей бывшей.