Директриса поневоле. Спасти академию

Глава 1.2

Я заставляю себя медленно обернуться, и мир сужается до одной единственной точки – до фигуры, небрежно прислонившейся к дверному косяку.

И я понимаю, почему мое тело так отреагировало.

Потому что передо мной стоит не просто мужчина. Передо мной произведение искусства. Статуя темного, падшего бога, сошедшая с пьедестала.

Он невыносимо красив. Длинные, как вороново крыло, волосы небрежно раскиданы по широким плечам, обрамляя лицо с резкими, аристократическими чертами. И глаза… Ох, эти глаза цвета растопленного гречишного меда, в глубине которых таится хищный, насмешливый блеск.

Тончайший белоснежный батист рубашки облегает мощную грудь и рельефный торс. А сама рубашка расстегнута на несколько верхних пуговиц настолько, чтобы это выглядело не как небрежность, а как хвастовство. Учитывая, какие стальные мышцы проглядываются у него.

От этого мужчины пахнет чем-то неуловимо-напряженным, как воздух перед грозой и чем-то еще, терпким и сводящим с ума.

Но чем дольше я смотрю, тем сильнее леденеет все внутри. Он – самое настоящее воплощение порока, силы и опасности. Причем, опасности куда более острой, чем та, что исходит от человека за столом.

И что-то глубоко внутри меня, на уровне инстинктов, скручивается в тугой узел. Это не просто тревога. Это знание о том, что от этого мужчины не стоит ждать ничего хорошего. Что каждое его слово – яд, а каждое прикосновение – ожог.

— Впрочем, моя бестолковая Анна, — его голос, этот бархатный яд, снова впивается в слух, — мне будет только проще, если ты в итоге откажешься от этой своей идиотской затеи.

Его слова действуют как пощечина, мгновенно приводя в чувство. Вся моя растерянность, весь мой шок улетучиваются, сменяясь праведным учительским гневом. Да кто он такой, чтобы говорить со мной в таком тоне?! Невоспитанный хам!

Так, Анна Дмитриевна, соберись! Перед тобой просто очередной наглый, самоуверенный тип. С такими ты умеешь разговаривать.

Я вскидываю подбородок, расправляю плечи и одариваю его самым холодным, самым учительским взглядом из своего арсенала. Тем самым, от которого даже самые отпетые хулиганы вжимаются в парты.

— Прошу прощения, — мой голос звучит спокойно и ровно, с легкими стальными нотками. — Мы, кажется, не были представлены друг другу. Анна Дмитриевна. А вы, молодой человек, собственно, кто? И по какому праву позволяете себе подобные высказывания в мой адрес?

На мгновение на его идеальном лице проскальзывает ступор. Он явно не ожидал такого отпора. Но ступор быстро сменяется яростью. Лицо его багровеет, желваки ходят ходуном, а медовые глаза темнеют, превращаясь в два раскаленных угля.

— Прикидываешься идиоткой?! — рычит он, и этот рык, кажется, сотрясает стены кабинета. Он отталкивается от косяка и делает шаг ко мне, нависая, как грозовая туча. — Ты что, забыла, с кем делила замок, титул и постель?! Ты забыла своего бывшего мужа, Дракенхейма, Анна?! Меня, который сделал из тебя ту, кем ты являешься? Без которого ты бы осталась ни на что не способной девкой?

Бывший. Муж.

Эти два слова обрушиваются на меня, как ледяная лавина, выбивая воздух из легких и замораживая все мысли.

Муж? У меня? Да у меня даже кота никогда не было, не то что мужа!

Перед глазами мгновенно вспыхивает картинка из моей настоящей жизни, а не этого непонятного театра абсурда.

Мне двадцать восемь. Кабинет врача, белый потолок, и тихие, полные сочувствия слова: «К сожалению, вы никогда не сможете иметь детей». А потом – лицо единственного мужчины, которого я любила. Его растерянность, его страх, его неловкие обещания, что «все будет хорошо». А через неделю он просто исчез. Не прощаясь. Не оставив даже записки. Просто ушел, забрав с собой мою мечту о семье, о простом женском счастье.

Именно тогда я с головой ушла в работу. Дети в школе стали моими собственными детьми. Я отдавала им все свое время, всю свою душу. А в ответ получила клеймо «карьеристки». Завуч, Антонина Федоровна, милейшая женщина с ямочками на щеках, почему-то решила, что я хочу ее подсидеть. И начала планомерно меня травить, настраивая против меня коллектив, распуская грязные слухи.

А потом, уговорила директора — слабохарактерного мужичка, с которым они по вечерам запирались в его кабинете, откуда доносились только стоны и охи, хотя у обоих были семьи, — уволить меня. «За несоответствие высокому моральному облику педагога». Меня. После тридцати лет безупречной службы.

Это был удар под дых. Предательство, от которого я так и не оправилась.

И вот теперь… теперь этот самовлюбленный павлин с телом греческого бога заявляет, что он мой… бывший муж?

Я поднимаю на него взгляд, и во мне больше нет ни страха, ни растерянности. Только холодная, звенящая, как натянутая струна, ярость. И не только потому что его ненавидит мое тело, не только потому что в душе он явно тот еще мерзавец, а потому что он посмел коснуться моей старой незаживающей раны!

Я уже набираю в грудь побольше воздуха, чтобы высказать этому… «бывшему мужу» все, что я думаю о нем, о его манерах и о том, куда ему следует отправиться со своими претензиями. Мой тридцатилетний педагогический опыт подсказывает, что сейчас будет громко, доходчиво и, возможно, даже с применением не самых литературных эпитетов.

Но мой праведный гнев обрывает на полуслове резкий, оглушительный удар.

— Довольно!

Мужчина за столом с силой опускает ладонь на столешницу. Звук получается не столько громким, сколько весомым, как удар судейского молотка. Он ставит точку в нашей перепалке, и мы оба, я и Дракенхейм, невольно замолкаем и поворачиваемся к нему.

— Я сыт по горло этим балаганом! — голос у него ледяной, и я чувствую, как по спине снова бегут мурашки, на этот раз не от чужой памяти, а от вполне реальной угрозы. — Еще одно слово не по делу, и я вышвырну отсюда обоих! И вообще, господин Дракенхейм, — он переводит свой колючий взгляд на красавчика у двери, — я не помню, чтобы приглашал вас в свой кабинет.

Я внутренне ликую.

«Давай, ледяной мой, давай! Вышвырни этого павлина за дверь, а я пока тут разберусь, что к чему!» — мысленно подбадриваю я его, с надеждой глядя, как Дракенхейм медленно, с ленцой хищника, подходит к столу.

— Господин Исадор, — его бархатный голос сочится ядом, — Неужели вы считаете, что я не имею права здесь присутствовать? Ведь от решения, которое сейчас примет моя… бывшая супруга, напрямую зависит и судьба моего вопроса.

Вопроса? Какого еще вопроса?

Я понятия не имею, о чем они говорят, но очень надеюсь, что этот Исадор сейчас проявит твердость и выставит наглеца вон. Но Исадор лишь кривит губы в презрительной усмешке.

— Все будет зависеть от самой госпожи Тьери, — говорит он, снова впиваясь в меня своим ледяным взглядом. — Либо мы сейчас прекращаем этот идиотизм, и вы, госпожа Тьери, наконец, начнете вести себя подобающим образом… — он делает паузу, и его взгляд становится еще холоднее, — …либо я просто умываю руки. И позволяю господину Дракенхейму увести вас отсюда, чтобы вы могли уладить свои семейные недоразумения без посторонних. В более приватной обстановке.

Сердце камнем падает куда-то в пропасть.

Что?! Отдать меня ему?!

Я инстинктивно смотрю на Дракенхейма и вижу на его лице такую хищную, предвкушающую улыбку, что кровь стынет в жилах. Он явно жаждет, чтобы Исадор выбрал второй вариант. В медовых глазах Дракенхейма пляшут бесенята, и они не обещают мне ничего хорошего.

Абсолютно ничего хорошего.

Паника накрывает меня ледяной волной. Я чувствую себя маленькой мышкой, которую огромный, сытый кот загнал в угол просто ради забавы, прежде чем начать играть.

— Так что вы выбираете, госпожа Тьери? — голос Исадора вырывает меня из оцепенения. — Продолжим наш официальный разговор или отправитесь решать личные проблемы? Время идет.