Директриса поневоле. Спасти академию

Глава 40

Я замолкаю, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Я выложила на стол все свои козыри. Теперь ход за ним.

Эдгар долго, очень долго молчит. Он встает из-за стола, подходит к окну и смотрит на дымящие трубы своих кузниц. Я сижу, не смея пошевелиться, и чувствую себя так, словно от его следующего слова зависит моя жизнь.

— Ваше предложение… — наконец, говорит он, не оборачиваясь, — …дерзкое. Безумное. И совершенно нелогичное с точки зрения классического ведения дел.

Мое сердце ухает куда-то вниз.

Неужели… провал?

— Но, — он медленно поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу не насмешку, а серьезный, расчетливый блеск, — …в этом безумии что-то есть.

Он подходит к столу, берет чистый лист пергамента и начинает быстро, размашисто что-то на нем чертить.

— Школа на базе академии… это интересно. Но не для всех. Мы отберем десять лучших учеников для первого набора. И преподавать им будут только трое мастеров. Самых лучших. Это будет элитная группа. Стать наставником станет честью, а не повинностью. Экспериментальный цех… Да. Но попасть туда смогут только те, кто докажет свою ценность. Это будет вершина карьеры, а не способ избежать увольнения. Как и направление по созданию инструментов и материалов. Перестроиться на гражданские рельсы сразу будет не просто, а потому нам понадобятся не просто исполнители, а гибкие умы.

Он вносит правки в мою идею, оттачивает ее, превращая мой эмоциональный, гуманистический порыв в четкую, работающую бизнес-модель.

И я смотрю на него с восхищением.

— Мне нравится этот пожар в ваших глазах, госпожа ректор, — он отбрасывает перо. — И мне нравится ход ваших мыслей. Давайте попробуем.

Я выдыхаю. Я чувствую такую волну облегчения и триумфа, что едва не вскакиваю и не начинаю танцевать прямо на его столе.

Я смогла! Я не просто спасла рабочих, я открыла для нас всех совершенно новые горизонты!

— Спасибо, господин Рокхарт! — искренне говорю я. — Вы не пожалеете! И… могу я попросить вас еще об одном одолжении?

— Слушаю.

— Поговорите с кузнецами. Сами. Расскажите им об этом. О том, что их ждет не увольнение, а новые возможности. И… не наказывайте их за… саботаж. Они делали это от страха.

Эдгар усмехается, и в его глазах появляются знакомые мне теплые искорки.

— Это уже два одолжения, госпожа ректор, — тянет он, и я чувствую, как мои щеки заливает краска. — Но… как я могу вам отказать?

От его тона, от этого взгляда, от этих слов у меня внутри все теплеет и переворачивается.

Я смущенно опускаю глаза, чувствуя себя глупой школьницей.

***

Спустя несколько минут мы возвращаемся в кузницу. Эдгар одним властным жестом останавливает работу. Кузнецы собираются вокруг него, хмурые, напряженные, ожидающие приговора.

— Я знаю, чего вы боитесь, — говорит он, и его голос, без всякого крика, разносится по всему огромному цеху. — Вы боитесь, что новые технологии сделают вас ненужными. Что ваш опыт, ваши мозоли, вся ваша жизнь, отданная этому огню, превратится в пыль.

Он обводит их взглядом.

— Мой отец построил эту кузницу. Я вырос под стук ваших молотов. И я не собираюсь превращать это место в бездушную машину. — Он делает паузу. — Госпожа ректор предложила мне идею. И эта идея мне нравится. Тех, кто устал стоять у горна, я приглашаю стать наставниками в новой кузнечной школе при Академии Чернолесья. Вы будете учить молодежь. Вы станете не просто кузнецами. Вы станете легендами. Тех, кто еще полон сил и идей, я приглашаю в новый, экспериментальный цех. Вы будете создавать не мечи. Вы будете создавать будущее.

Он продолжает говорить, и я вижу, как меняются их лица. Недоверие сменяется удивлением. Удивление – надеждой. А надежда – восторгом.

— Мы не закрываем двери, — заканчивает Эдгар, и его голос гремит. — Мы прорубаем новые! А теперь – за работу! Докажите мне, что вы все еще лучшие кузнецы в этом королевстве!

И толпа взрывается.

Это не просто крики. Это – рев.

Восторженный, счастливый рев сильных, суровых мужчин, которым только что вернули не просто работу.

Им вернули достоинство и веру в завтрашний день.

Я смотрю на Эдгара, который стоит посреди своих ликующих людей, и понимаю, что сегодня увидела еще одну его сторону. Сторону настоящего лидера.

Эдгар поворачивается ко мне.

— А теперь, госпожа ректор, — он усмехается, — давайте, наконец, закончим этот затянувшийся эксперимент.

Атмосфера в кузнице меняется кардинально.

Угрюмое, гнетущее молчание сменяется гулом возбужденных голосов. Кузнецы, еще полчаса назад похожие на осужденных на каторгу, теперь работают с таким азартом, с таким огнем, словно от этого зависит судьба всего мира.

Старый мастер, которого я допрашивала, будто разом сбросил лет двадцать, снова встает к наковальне. Он берет раскаленный добела слиток, и на этот раз его хватка – железная. Он вскидывает молот.

БУМ!

Удар. Мощный, уверенный, полный силы. И металл отзывается. Он поет. Чистым, звонким голосом.

Руны на молоте и наковальне вспыхивают в такт ударам, сплетаясь в единый, гармоничный узор.

Я смотрю, завороженная, на этот танец огня, металла и магии, и впервые понимаю, о чем говорил этот кузнец.

Это не работа. Это – искусство.

Клинок рождается на моих глазах. Идеальный, безупречный.

Когда кузнец несет его к закалочному чану, в кузнице воцаряется мертвая тишина. Все задерживают дыхание.

Момент истины.

Он опускает раскаленное лезвие в воду. Плавно, под выверенным углом, как он и описывал.

Раздается долгое, змеиное шипение.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-и-и-и-х-х-х!

Клубы пара взмывают к потолку. А когда они рассеиваются, мы видим его.

Мастер вынимает из воды клинок. Идеально прямой, без единого изъяна. По его дымящейся поверхности пробегает легкий, едва заметный рунический узор – след магии Райнера, которая наконец-то сработала.

Тишина длится еще секунду.

А потом старый кузнец издает такой восторженный, такой счастливый рев, что, кажется, содрогаются стены.

И вся кузница взрывается аплодисментами, криками, свистом. Рабочие обнимаются, хлопают друг друга по плечам, что-то радостно кричат.

Думаю, если бы Райнер сейчас был на месте, он бы наверняка пустил слезу от счастья и облегчения. По правде сказать, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сделать этого.

Я поворачиваюсь к Эдгару.

Он не кричит, не аплодирует. Он просто смотрит на ликующих людей, на идеальный клинок в руках старого мастера, и медленно, очень медленно, кивает. А потом он смотрит на меня.

И я чувствую, как меня накрывает волна чистого, незамутненного триумфа.

Мы сделали это!

Несмотря ни на что, вопреки всему, мы сделали это!

— Поздравляю, госпожа ректор, — говорит Эдгар, и в его голосе звучит неподдельное уважение. — Кажется, вы выиграли наше пари. Во всех смыслах этого слова.

***

Когда последние проверки завершены, когда идеально выкованный по схемам Райнера клинок остывает на стойке, на улице уже глубокая ночь. Кузница, за исключением нашего небольшого участка, практически обезлюдела. Эдгар отпускает уставших кузнецов, а я рассеянно смотрю на затухающие языки пламени разгоряченного горна, не в силах поверить в то, что все закончилось.

Эдгар подходит ко мне.

В полумраке его глаза кажутся темными, почти черными, и в них отражаются языки пламени.

— Уже поздно, — говорит он, и его голос звучит непривычно тихо, почти интимно. — Предлагаю отметить наш успех у меня в поместье. Что вы скажете на это, госпожа ректор?

Мои щеки вспыхивают.

Я тут же вспоминаю наш странный «обед» в его кабинете, то напряжение, которое висело между нами, его шепот у моего уха…

С одной стороны, я чувствую волнующий трепет. Часть меня, та, которая устала от бесконечных проблем и ответственности, хочет крикнуть «Да!». Хочет снова выпить с ним вина, поговорить, забыть на пару часов о разваливающейся академии.

Но я не могу.

Образ расколотого, умирающего кристалла стоит у меня перед глазами.

— Боюсь, я вынуждена отказаться, господин Рокхарт, — с искренним сожалением говорю я. — В академии… там сейчас все очень плохо. Я не могу оставить их одних на всю ночь. К тому же, мне нужно как-то забрать Райнера.

Эдгар слушает меня, и в его взгляде нет и тени разочарования. Только понимание.

— Тогда поступим иначе, — говорит он после недолгого раздумья. — Магистр Валериан останется здесь до утра. Мой личный лекарь присмотрит за ним, здесь лучшие условия. А завтра я лично привезу его в академию. И мы сможем спокойно, без спешки, обсудить детали нашего… спонсорства.

Я ошарашенно смотрю на него.

Какое… элегантное решение. Он и о Райнере позаботился, и нашел предлог для нашей новой встречи.

Я чувствую, как по телу разливается теплая волна благодарности, смешанной с восхищением его деловой хваткой.

— Это… это было бы замечательно, — киваю я, чувствуя, как снова краснею. — Спасибо.

***

Дорога обратно в академию кажется мне полетом. Я еду одна, в тишине, и впервые за долгое время позволяю себе просто… наслаждаться моментом.

Усталость никуда не делась, но под ней – твердая, пьянящая уверенность. Мы победили. Мы справились.

Мы нашли решение для рабочих, доказали правоту Райнера, и, самое главное, мы заручились поддержкой самого могущественного человека в этих землях. И завтра… завтра я снова его увижу.

От этой мысли на моих губах сама собой появляется улыбка.

Когда я добираюсь до академии, в ней уже царит мертвая тишина. Тусклый свет от шунта Райнера едва разгоняет мрак в коридорах. Я, не заходя больше никуда, добираюсь до своего кабинета и просто падаю на диван, проваливаясь в сон мгновенно.

Я просыпаюсь от первых лучей солнца, которые бьют мне прямо в глаза. И в ту же секунду вспоминаю.

Засада!

Сон как рукой снимает.

Я вскакиваю, на ходу приводя в порядок одежду, и почти бегом несусь в преподавательское крыло. Сердце колотится, как сумасшедшее.

Получилось? Сработал ли мой план? Попался ли предатель в нашу ловушку? Кто это был? Элоиза? Финеас? Торвальд?

Я влетаю в коридор, где находится кабинет Громвальда, и резко торможу. Сам магистр-протектор как раз выходит из своего кабинета и удивленно вскидывает брови, заметив запыхавшуюся меня.

— Ну?! — выдыхаю я, не в силах больше ждать. — Рассказывайте! Он пришел?!