Директриса поневоле. Спасти академию

Глава 52

Он смотрит на меня своим ледяным, пронзительным взглядом, и я чувствую себя нерадивой ученицей, которая не выучила урок.

— Через полторы недели, — чеканит он каждое слово, — начинаются экзамены по всей провинции. И я хочу напомнить вам условия нашего договора. Как минимум двое ваших студентов должны войти в десятку лучших. А это значит, что в ближайшие дни в вашу академию прибудут независимые наблюдатели от Совета, чтобы проконтролировать чистоту проведения экзаменов.

Экзамены.

Как я могла забыть?!

Эта мысль – как удар под дых. Радость, эйфория, гордость за первые успехи – все это улетучивается без следа, сменяясь глухим, животным ужасом.

Я стою, и чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

Весь этот месяц мы занимались чем угодно: тушили пожары, латали дыры, ловили диверсантов, вели переговоры… но только не планомерным учебным процессом. Большую часть семестра эти несчастные дети не учились, а выживали. Какие, к демонам, лучшие в провинции?! Да если они хотя бы просто сдадут экзамены, это уже будет чудом!

Единственная надежда – моя спецгруппа, с которой занимаются лучшие преподаватели. Но успели ли они за месяц наверстать то, что была упущено за год?

— Госпожа ректор? — голос Исадора вырывает меня из панического ступора.

— Да… да, конечно, господин Исадор, — я заставляю себя улыбнуться, хотя чувствую, как дрожат губы. — Не беспокойтесь. У нас все под контролем.

Моя ложь звучит жалко и неубедительно даже для меня самой.

Но Исадор, кажется, даже не обращает на это внимания. Он просто смотрит сквозь меня своим холодным, оценивающим взглядом.

— Что ж, очень на это надеюсь, — бросает он. — Желаю удачи. Она вам понадобится.

Он разворачивается и, не говоря больше ни слова, садится в свою карету и уезжает.

Я смотрю ему вслед, и пьянящее чувство победы окончательно сменяется горьким, отрезвляющим вкусом отчаяния.

— Госпожа ректор?

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Рядом стоит Лайсия, ее лицо все еще сияет от радости. Увидев мое выражение, она мгновенно становится серьезной.

— Что… что случилось? — шепотом спрашивает Лайсия.

— Экзамены! — выдыхаю я одно-единственное слово, и оно звучит, как смертный приговор.

Я не жду ее вопросов. Я срываюсь с места и почти бегом несусь в свой кабинет, на ходу бросая:

— Найди мне Райнера и Камиллу! Все ко мне! Немедленно!

Через несколько минут они все в сборе. Моя маленькая, верная команда. Лайсия, Камилла, Райнер. Они стоят передо мной, и в их глазах – тревога и недоумение.

— Отчет! — чеканю я, и мой голос дрожит от сдерживаемой паники. — Мне нужен полный, подробный отчет по спецгруппе. Уровень знаний, динамика, сильные и слабые стороны. Все. Прямо сейчас.

Они переглядываются, и я вижу, как до них доходит. Радость на их лицах сменяется той же тревогой, что и у меня.

Следующие полчаса превращаются в самый нервный педагогический совет в моей жизни.

Мне приносят отчеты, таблицы, результаты тестов, которые проводили в течение последнего месяца. И чем дольше я смотрю на эти цифры, тем темнее у меня становится в глазах.

Картина… удручающая.

Да, ребята из спецгруппы – гении. Они впитывают знания, как губки. За этот месяц они сделали невероятный скачок и теперь на голову выше всех остальных студентов Чернолесья.

Но… этого по-прежнему недостаточно.

Год бездействия, год «руководства» Диареллы оставил такие глубокие пробелы в их базовых знаниях, что даже гениальность Райнера и других преподавателей не смогла сотворить чудо.

По сравнению со студентами из других, нормальных академий, наши ребята – все еще отстающие.

— О, боги… — шепчет Лайсия, когда Райнер заканчивает свой безжалостный, полный цифр и графиков, доклад. — Может, подготовить им… шпаргалки, скрытые заклинанием иллюзии?

Я в отчаянии смотрю на нее.

Шпаргалки? Господи, до чего мы докатились.

На секунду эта безумная идея даже кажется мне спасительной. Наплевать на честность, на правила! Главное – результат!

Но потом во мне просыпается учительница Анна Дмитриевна. И мне становится тошно от самой этой мысли.

Обмануть, сжульничать, предать все свои принципы? Дать им не знания, а фальшивку?

А как же наблюдатели от Совета? Они же будут следить за каждым чихом!

Попасться на списывании – это будет еще более громкий и позорный провал.

— Никаких шпаргалок, — говорю я твердо. — Мы будем играть честно.

Я начинаю мерить шагами кабинет, мозг лихорадочно работает, перебирая варианты.

Мне нужен план. Экстренный, безумный, но рабочий.

— Так, — я резко останавливаюсь. — Времени у нас нет. Значит, будем брать не количеством, а качеством.

Они удивленно смотрят на меня.

— Райнер, Лайсия, — я смотрю на них, а они с опаской смотрят на меня, явно не зная чего ждать, — Вы немедленно отбираете пятерых самых перспективных студентов из спецгруппы. Тех, у кого есть хоть малейший шанс хорошо показать себя на текущих экзаменах. С этой минуты и до самого экзамена эти пятеро – наша надежда.

— В каком смысле? — не понимает Лайсия.

— Они будут полностью освобождены ото всех занятий, по которым не предвидятся экзамены. Скажите преподавателям, что это личное распоряжение ректора, потом мы обязательно с каждым поговорим на эту тему в отдельности. А вместо занятий, они будут заниматься. А чтобы не сделать хуже и не свести ребят с ума, нам нужно где-нибудь достать типовые задания за прошлые года. Будем делать упор на те темы, которые из года в год повторяются чаще всего. Разбирать задачи, зубрить формулы, доводить до автоматизма решение типовых заданий!

Я замолкаю, тяжело дыша. Мой план, по сути, довольно жестокий метод. Но другого у нас нет. Мы либо отвоюем себе еще полгода, либо закончим, так ничего и не достигнув.

Следующие полторы недели превращаются в один сплошной, безумный, лихорадочный марафон.

Я ношусь по академии, как курица без головы, пытаясь быть в десяти местах одновременно.

Сначала я собираю лучших преподавателей. Убеждаю, уговариваю, обещаю им золотые горы, лишь бы они взяли на себя дополнительную нагрузку, проводили дополнительные консультации не только для спецгруппы, но и для всех остальных студентов, активнее налегали на обучение, усиленно закрывали любые видимые и невидимые пробелы ребят и девчат.

Затем – охота за заданиями прошлых лет. И вот тут вылезает главная проблема.

— У нас так не принято, госпожа ректор, — объясняет мне Камилла. — Считается, что студент должен демонстрировать чистые знания, а не натренированность на типовых задачах. Все архивы хранятся в столице под семью замками. А задания, которые присылаются для экзамена, мы каждый раз после сессии отправляем обратно в совет.

Но я не сдаюсь. В моем мире «натаскивание на ЕГЭ» – это целая индустрия, и я прекрасно знаю, что это работает. Я умоляю Камиллу подумать, поискать любые возможные решения, напрягаю Лайсию и Райнера.

В итоге, нам везет. Оказывается, что не смотря на запрет, некоторые академии вручную переписывают присланные из совета задания, создавая тем самым рукотворный архив за последние несколько лет. И Райнер как раз находит такого человека, который соглашается нам продать копии такого архива за последние семь лет.

Правда, он заламывает за эти копии такую цену, что мне становится дурно.

Я пытаюсь найти выход, чтобы выкрутиться своими силами, но все тщетно. В итоге, переступив через свою гордость, я отправляю Эдгару короткое, отчаянное письмо с просьбой о помощи.

Ответ приходит на следующий, с курьером, и кипой таких желанных бумаг. Ответ состоит всего из двух слов: «Все уже улажено».

От этого простого, мужского решения проблемы у меня на мгновение перехватывает дыхание, вспыхивают щеки, а благодарность к этому мужчине просто зашкаливает.

***

И вот, наступает первый день сессии.

Я стою у ворот в лютый мороз в одном платье и меня дико колотит. Вот только, не от холода, а от мандража.

Ровно в восемь к воротам подъезжает черная, без всяких украшений, карета с гербом Магического Совета.

Из нее выходят пятеро.

Первая – пожилая, сухая, как старый пергамент, женщина с туго стянутыми седыми волосами и взглядом, от которого хочется съежиться. За ней – суетливый мужчина в очках, который тут же начинает перебирать какие-то бумаги. Третья – молодая, надменная девица, которая окидывает нашу обновленную академию таким презрительным взглядом, будто осматривает конюшню. И замыкают процессию двое абсолютно одинаковых, высоких, плечистых и молчаливых мужчин в темных мантиях, больше похожих на телохранителей, чем на наблюдателей.

Я заставляю себя улыбнуться и выйти им навстречу, чувствуя себя кроликом, который вышел знакомиться с удавом.

Я заставляю себя улыбнуться и произношу приветственную речь.

Они слушают меня молча, не меняя выражений лиц, затем так же молча следуют за мной. Я показываю им подготовленные для них кабинеты, отвечаю на их короткие, сухие вопросы.

А потом они уходят в экзаменационные аудитории, и я возвращаюсь в свой кабинет, где моя выдержка, наконец, сдает.

Я хожу из угла в угол. Я пытаюсь читать отчеты Райнера, но буквы пляшут перед глазами. Я смотрю на часы, но стрелки, кажется, застыли на месте.

Каждая минута тянется, как час.

Я мысленно нахожусь там, с ними. С моими ребятами. Я чувствую, как скрипят их перья по пергаменту, как они судорожно пытаются вспомнить формулы, как пот стекает у них по вискам.

Наконец, время переваливает за полдень и от осознания этого у меня внутри все обрывается. Скоро начнут приходить первые результаты.

— Камилла, — мой голос звучит хрипло. — Распорядись, пожалуйста, чтобы в моем кабинете накрыли стол. Чай, сладости для наблюдателей и экзаменаторов.

Это – ритуал. Попытка сделать вид, что все в порядке, что это – обычный, рутинный день. Как по мне, неудачная, но что поделать — это, своего рода этикет.

Через полчаса начинают приходить наблюдатели. Сухие, бесстрастные, как манекены, они молча кладут на мой стол свои отчеты, скрепленные печатью Совета. Затем подтягиваются наши преподаватели – уставшие, вымотанные, с красными от бессонной ночи глазами. Они кладут рядом другую стопку – списки с оценками.

Я предлагаю им чай.

Наблюдатели, не сговариваясь, синхронно качают головами.

— На этом наша работа в первый день завершена, — отчитывается старшая наблюдательница, сухая, как мумия, женщина, — Завтра к вам приедет другая группа, наши коллеги.

После чего, даже не дождавшись моего ответа, они покидают кабинет. Их холодное, презрительное безразличие пугает меня больше, чем открытая враждебность.

Преподаватели остаются.

А вместе с ними остаются и мои верные Лайсия, Райнер и Камилла. Все смотрят на меня.

В воздухе повисает густая, звенящая тишина.

Я смотрю на эти две стопки пергаментов, и чувствую, как к горлу подкатывает тошнота.

Я не могу заставить себя к ним прикоснуться.

Что, если там – полный провал? Что, если наблюдатели зафиксировали десятки нарушений? А наши ребята, несмотря на всю подготовку, не смогли сдать даже на троечку?

Это будет конец.

Полный, окончательный, бесповоротный.

— Госпожа Анна… ну же… — шепчет Лайсия, и в ее голосе – мольба.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, который обжигает легкие.

Собираю всю свою волю в кулак и придвигаю к себе отчет наблюдателей по первому дню сессии обновленной академии Чернолесья.