Директриса поневоле. Спасти академию

Глава 47.1

День приезда комиссии встречает нас нервной, звенящей тишиной.

Академия сияет.

Последние двое суток мы не просто работали, мы совершали чудо. Студенты и преподаватели, воодушевленные речью Эдгара и реальными перспективами, драили, чистили, красили и латали все, что только можно.

Коридоры, отмытые от вековой грязи, пахнут воском и какими-то травами. Разбитые окна застеклены, дыры в стенах заделаны.

Все на взводе.

Преподаватели ходят с преувеличенно прямыми спинами, студенты – притихшие и серьезные.

Но больше всех, кажется, трясет меня.

Я стою у окна в своем кабинете, и мои руки ходят ходуном так, что я прячу их за спину. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Я чувствую себя так, будто стою на распутье, на котором сейчас решится моя судьба. Сделаю хотя бы один неосторожный шаг, выберу не ту тропинку и окажусь на рудниках, а бедная академия, со всеми многострадальными преподавателями, снова ристует превратиться в тот полуразрушенный сарай, каким я его застала, когда только переступила порог.

Когда во дворе появляется знакомая карета, я заставляю себя сделать глубокий вдох.

Спокойно, Анна.

Ты все предусмотрела.

Ты готова.

Камилла, строгая и собранная, как никогда, встречает нашу «святую троицу» и ведет их ко мне. Я выхожу в коридор, чтобы поприветствовать их, и с трудом сдерживаю злорадную ухмылку.

Я вижу, как вытягиваются их лица. Вижу их недовольные, почти раздраженные взгляды, которыми они скользят по чистому полу, по отремонтированным стенам, по ярко горящим магическим светильникам.

Ага, не нравится, голубчики? Не ожидали, что эта «дыра» может выглядеть, как приличное учебное заведение? Мое сердце наполняется мстительной радостью.

В кабинете они рассаживаются, и Грубер начинает первым.

— Что ж, госпожа ректор, — цедит он, и в его голосе нет и тени одобрения. — Должен признать, некоторые… косметические изменения налицо. Значит ли это, что вы наотрез решили отказаться от нашего… предложения?

Я смотрю на него, на его жирное, самодовольное лицо, и чувствую, как страх уступает место холодной, звенящей ярости.

Я медленно, с наслаждением, улыбаюсь.

— Да, господин Грубер, — говорю я, и мой голос звучит, как звон стали. — Именно это оно и означает.

Их лица каменеют.

— Что ж, очень жаль, — вмешивается скользкий Шлихт. — Внешний лоск – это, конечно, хорошо. Но нет никакой гарантии, что вы действительно устранили все нарушения по существу. А не просто пустили нам пыль в глаза.

О, я только и ждала нечто подобного.

Я беру со стола толстую, увесистую папку с документами, над которой мы с Камиллой и Райнером корпели последние несколько дней. И с громким, оглушительным стуком бросаю ее на стол прямо перед ними.

— Не уверены? — ядовито-сладким тоном спрашиваю я. — Тогда, может быть, вы для начала ознакомитесь с этим? Это – подробный отчет. По каждому пункту из вашего списка. С описанием проведенных работ, сметами, и подписями ответственных лиц. Изучайте, господа. Не торопитесь.

Инспекторы несколько секунд ошарашенно смотрят на толстую папку, потом – друг на друга. Я вижу, как на лице Шлихта проскальзывает растерянность, а Грубер недовольно сопит, его щеки наливаются багровым.

— Как видите, господа, мы не просто «пустили вам пыль в глаза», — продолжаю я, наслаждаясь их замешательством. — Мы проделали огромную работу. Так что, предлагаю не тратить время. Давайте пройдемся по списку. Я готова лично продемонстрировать вам каждый исправленный пункт.

Я смотрю на них с вызовом.

Мой блеф сработал.

Я загнала их в угол их же собственным оружием – бюрократией.

— Мы непременно все проверим, — вкрадчиво говорит Шлихт, и на его губах снова появляется скользкая улыбочка. — Досконально. Ведь, знаете ли, как бывает… пока устраняешь одни нарушения, совершенно случайно могут появиться другие. Новые.

Меня захлестывает волна праведного гнева. Какой же он мерзавец! Они даже не пытаются скрыть, что будут искать любой, даже самый незначительный повод, чтобы придраться! Они просто меняют правила игры на ходу!

— Это все потому, что я отказалась вам платить? — спрашиваю я в лоб, отбрасывая всякую дипломатию.

Они на мгновение замолкают, удивленные моей прямотой. А потом подает голос третий, молчаливый Кнотт.

— Не только, госпожа ректор, — его голос, низкий и ровный, кажется еще более зловещим, чем крики Грубера. — Безусловно, вопрос денег очень важен. Но гораздо важнее ваша позиция.

Он встает со своего места, приближается к моему столу и я невольно отступаю. От него исходит аура холодной, безжалостной силы.

— Вы позволили себе показать характер, — продолжает он, и каждое его слово – как капля яда. — Вы посмели бросить нам вызов. Поставили себя выше нас. А мы, как я уже говорил вам в нашу первую встречу, такого не прощаем. Так что вы в любом случае об этом очень сильно пожалеете.

Я смотрю на этого напыщенного, жирного Грубера, на скользкого, мерзкого Шлихта, на безжалостного Кнотта и чувствую как меня затапливает презрение.

— Можете стараться сколько угодно, господа, — говорю я, и мой голос звучит так холодно, что, кажется, мог бы заморозить пламя в камине. — Мы готовы к вашей проверке. Я и моя ключница, госпожа Камилла, потратили немало времени на изучение всех нормативных документов Совета. В этой академии, — я обвожу рукой свой сияющий кабинет, — теперь все соответствует не только букве, но и духу закона. Так что, боюсь, придраться вам будет не к чему.

Но, вместо того, чтобы скрежетать зубами от ярости, чтобы прожигать меня ненавистными взглядами, они… просто смеются.

Это сбивает с толку.

— Наивная девочка, — говорит Кнотт, утирая выступившую от смеха слезу. — Ты и правда думаешь, что в нашем арсенале – только список нарушений? У нас есть кое-что поинтереснее. Или, правильнее сказать, кое-кто. Человек, который с удовольствием расскажет Совету о твоем истинном лице.

С этими словами дверь в мой кабинет снова распахивается.

И от вида того человека, который заходит в мой кабинет, я чувствую как задыхаюсь от ярости.