Директриса поневоле. Спасти академию

Глава 17.2

Перед глазами мгновенно вспыхивает картина разгромленного зала боевого факультета, яростное лицо Громвальда и ледяное спокойствие Райнера.

Они оба были правы, каждый по-своему. Райнер – с точки зрения логики и цифр. Громвальд – с точки зрения… человеческих эмоций, престижа и традиций.

И я вдруг понимаю, что тот давний конфликт Райнера с Рокхартом – вполне возможно та же самая история, только в других декорациях!

— Райнер! — я снова хватаю его за рукав, и меня пробирает дрожь от внезапной догадки. — А что если… что если проблема не в ваших расчетах? Что если дело в исполнителях?

Он смотрит на меня с недоумением.

— В каком смысле?

— В прямом! — я пытаюсь сформулировать мысль, которая осенила меня. — Ваши выкладки были идеальны, я не сомневаюсь. Но ведь их должны были внедрять живые люди. На конкретном оборудовании. Может, у рабочих просто не хватило квалификации? Или старое оборудование не выдержало новых, более интенсивных нагрузок? Или… или инструкции, которые вы написали, были слишком сложными для простого шахтера или кузнеца?

Райнер на мгновение задумывается, а потом категорично мотает головой.

— Невозможно, — отрезает он. — Это невозможно, госпожа ректор. Просто не могло такого быть. Каждый процесс, каждое изменение в технологии было мной досконально проверено и согласовано. Были проведены инструктажи. Я лично проверял спецификации оборудования. Ни у кого не возникло ни единого вопроса. Наоборот, все были довольны и воодушевлены перспективами.

«Довольны? Все?» — проносится у меня в голове, и я чувствую какой-то подвох.

Я вспоминаю сегодняшнюю вспышку Громвальда, его рев о том, что Райнер своими расчетами развалит всю академию. И мне с трудом верится, что при внедрении гораздо более масштабных изменений в таком большом производстве все прошло так гладко. И уж тем более мне не верится, в то, что шахтеры и кузнецы, которым предстояло внедрить новую систему Райнера в производство были «довольны и воодушевлены». Угу, как же…

— Вы уверены, Райнер? — я смотрю на него в упор. — Абсолютно уверены, что не было ни одного недовольного? Ни одного сомневающегося? Вы с каждым говорили лично?

Райнер начинает терять терпение.

— Госпожа ректор, я же сказал, все вопросы были улажены! Я не могу говорить с каждым шахтером лично, это абсурд! Для этого есть руководство! Я постоянно был на связи с помощником господина Рокхарта, Гилбертом. Он решал все организационные моменты.

Я хмурюсь еще сильнее. Становится все интереснее.

— С помощником? — переспрашиваю я. — Даже не с самим Эдгаром?

— Поначалу, конечно, с самим Рокхартом, — поясняет Райнер, явно не понимая, к чему я клоню. — Мы с ним утвердили общую концепцию, ключевые моменты. Но он человек очень занятой. Поэтому, когда дело дошло до технических деталей и внедрения, он сказал, что его помощник, Гилберт, будет моим контактным лицом по всем текущим вопросам. Сказал, что Гилберт полностью в курсе дела и наделен всеми необходимыми полномочиями.

Он замолкает, а я чувствую, как по спине пробегает неприятный холодок.

— И… как вам работалось с этим Гилбертом? — осторожно спрашиваю я.

— Прекрасно! — не задумываясь, отвечает Райнер. — Он был очень любезен и исполнителен. Всегда восхищался моими расчетами, говорил, что господин Рокхарт в восторге от моих идей и полностью мне доверяет. Он сам договаривался с начальниками цехов, сам передавал им мои инструкции… Он делал все, чтобы избавить меня от рутины и дать возможность сосредоточиться на главном – на цифрах. Я виделся с Эдгаром только в самом начале и в самом конце… когда уже все рухнуло, и он был в ярости…

Я слушаю его, и у меня по спине бежит холодок. Я не знаю всех деталей. Не знаю, кто такой этот Гилберт. Но я, кажется, начинаю понимать, в чем была главная ошибка этого гениального, но такого наивного человека как Райнер.

Он проиграл не цифрам. Он проиграл людям.

Гений логики, стал жертвой человеческого фактора, который так часто ломал карьеру и судьбы в моем родном мире. Где-то в длинной цепочке между его идеальными расчетами и суровым, не терпящим ошибок Эдгаром Рокхартом было одно, самое слабое и, возможно, самое гнилое звено. И что-то мне подсказывало, что звали это звено Гилберт.

Я не знаю его мотивов, да и не могу утверждать это наверняка, но что-то во всей этой ситуации мне кажется неправильным.

Перевожу взгляд на Райнера, на его лицо, на котором смешались искреннее недоумение, горечь и обида, и чувствую, как внутри меня все переворачивается.

Где-то здесь, в этой истории, в этой цепи событий, кроется ответ.

Я уверена в этом.

И чтобы его найти, нужно увидеть всю картину целиком. Не со слов Эдгара, не из обрывочных воспоминаний самого Райнера, а своими собственными глазами.

— Райнер, — говорю я тихо, но настойчиво. — У вас остались какие-нибудь записи, связанные с тем заказом? Документы, черновики расчетов, переписка с этим… Гилбертом? Все что угодно.

Он удивленно смотрит на меня.

— Да, что-то должно было остаться, — он все еще выглядит подавленным. — Я не понимаю, зачем вам это, госпожа ректор. Там нет ошибок.

— А я и не ищу ошибок в ваших расчетах, — я качаю головой. — Я ищу другую ошибку. Ту самую «деталь», из-за которой все пошло не так. И я хочу ее найти.

Я не знаю, что именно я надеюсь там увидеть. Может, какую-то нестыковку в отчетах. Может, странное распоряжение от Гилберта. А может, и вовсе ничего.

Но я должна попытаться. Это мой единственный шанс понять, что произошло, и, возможно, найти способ примирить этих двух упрямцев.

Райнер долго смотрит на меня, затем неохотно кивает.

— Хорошо. Кое-что у меня осталось. Я принесу вам все, что найду.

— Спасибо, — искренне благодарю я. — А теперь, думаю, нам обоим нужно отдохнуть. Завтра будет тяжелый день.

Он молча кивает и уходит, а я, совершенно вымотанная, бреду в свою каморку в преподавательском корпусе.

Спустя пару часов, когда я уже собиралась лечь спать, в дверь тихонько стучат. К моему удивлению, на пороге стоит Райнер. Он выглядит уставшим, но в его глазах больше нет той безнадежной тоски. В них горит яркий огонек.

— Простите за поздний визит, госпожа ректор, — говорит он, протягивая мне две стопки пергаментов. — Вот. Это все, что я нашел по делу Рокхарта. А это… — он кивает на вторую, более тонкую стопку, — …мои предварительные расчеты по бюджету академии.

Я приглашаю его войти, и он, видя мой единственный стол, заваленный бумагами, аккуратно раскладывает свои расчеты прямо на полу. Я опускаюсь рядом на колени, и он начинает объяснять, тыча пальцем в цифры и графики.

— Вот, смотрите. Расходы на содержание боевого факультета можно сократить почти на сорок процентов, если пересмотреть контракты на поставку тренировочного оружия и отказаться от закупки артефактов для личных нужд декана Громвальда. Все равно наш боевой факультет сейчас в простое. Закупку пергамента для всей академии можно удешевить на пятнадцать процентов, если заключить договор напрямую с гильдией торговцев, а не через трех посредников, как это делала госпожа Диарелла. Еще можно самим создавать некоторые реагенты для алхимических экспериментов, закупая сырье у травников…

Я слушаю его, и восхищение борется во мне с удивлением.

Он и правда гений.

За несколько часов он нашел столько «дыр» в бюджете, столько возможностей для экономии, о которых никто, похоже, и не догадывался. Или не хотел, учитывая, кто именно руководил академией последнее время.

— Это… это невероятно, Райнер, — выдыхаю я, когда он заканчивает. — Вы… вы настоящий волшебник!

Он смущенно улыбается. Это первая искренняя, теплая улыбка, которую я вижу на его лице.

— Госпожа ректор… Анна… — он впервые называет меня по имени, и от этого простого обращения у меня внутри что-то странно теплеет. — Я просто хотел сказать вам… спасибо. Я сегодня, перебирая эти цифры, составляя эти графики… я впервые за очень долгое время почувствовал себя… живым. Нужным. Я почти забыл это чувство. Спасибо, что вернули мне его.

Он говорит это тихо, почти шепотом, глядя куда-то в сторону, словно стесняясь своей внезапной откровенности. И в этот момент я вижу не гениального арканометрика, не циничного зануду, а просто очень одинокого, несчастного человека, у которого отняли любимое дело.

— И поэтому… — он делает глубокий вдох. — Если вы все же решите, что спонсорство Рокхарта важнее… если вам придется пожертвовать мной ради академии… я… — он сглатывает, — …я пойму. Хоть мне и будет очень тяжело, но я пойму.

Его слова трогают меня до глубины души. Эта внезапная уязвимость, эта готовность к самопожертвованию…

Я осторожно кладу свою ладонь поверх его руки, лежащей на пергаменте. Он вздрагивает от моего прикосновения, но руку не убирает.

— Райнер, послушайте, — говорю я мягко, но твердо. — Никто никем жертвовать не будет. Это не мои методы. Мы найдем другой выход. Я обещаю вам, что сделаю все возможное, чтобы разрешить эту ситуацию с Эдгаром. Мы разберемся. Вместе.

Он поднимает на меня глаза, и в них плещется такая благодарность, что мне становится неловко. Он молча кивает, затем медленно поднимается на ноги.

— Спокойной ночи, госпожа ректор.

Он уже собирается уходить, но на пороге оборачивается.

— Вы очень добры, Анна, — говорит он задумчиво. — Совсем не такая, как Диарелла. И это, с одной стороны, хорошо. Но с другой… — он на мгновение замолкает, — …не желая выбирать между чем-то одним, вы рискуете потерять сразу все. Подумайте об этом.

Дверь за ним закрывается, а я остаюсь одна, оглушенная его последними словами. Он прав. Но по-другому я не могу. И не буду!