Директриса поневоле. Спасти академию

Глава 76

— МОЛЧАТЬ!

Этот звук не просто бьет по ушам. Он, кажется, останавливает сердце.

Король не кричит — он рявкает.

Это рык льва, от которого дрожат колени и стынет кровь.

От этого звука вздрагивают даже камни. У меня перехватывает дыхание, в ушах звенит, а ноги сами по себе подкашиваются, и я опускаю голову еще ниже. Воздух в зале сгущается, становится трудно дышать.

Дракенхейм давится воздухом. Он замирает с открытым ртом, глядя на монарха с животным ужасом.

— ТЫ НЕ СМЕЕШЬ ЧЕГО-ЛИБО ТРЕБОВАТЬ! ОСОБЕННО ПОСЛЕ ТОГО, ЧТО ТЫ НАТВОРИЛ! ТЫ ОПОРОЧИЛ САМУ СУТЬ КОРОЛЕВСКИХ КАРАТЕЛЕЙ! ТЫ ОСМЕЛИЛСЯ ПОДНЯТЬ РУКУ НА ЗАКОН! ОСМЕЛИЛСЯ ВРАТЬ МНЕ В ЛИЦО!

Король резко поворачивается к застывшим магам Эшелона.

— Взять его! — приказ хлещет, как удар кнута. — Обездвижить! Живо!

Маги в серых плащах не колеблются ни секунды.

Их верность короне — абсолютна, она вшита в их подкорку глубже любых приказов Изабеллы. Те самые люди, что минуту назад были личной гвардией Дракенхейма, мгновенно разворачиваются к нему.

— Нет! — кричит Дракенхейм, пятясь. — Не смейте! Я приказываю вам!

Он пытается трансформироваться.

Его кожа покрывается чешуей, глаза вспыхивают желтым огнем и я даже на секунду пугаюсь, что он вот-вот здесь все разнесет, но… он не успевает ничего сделать.

Маги синхронно вскидывают руки. Из их пальцев вырываются мерцающие магические цепи.

Они с шипением обвивают Дракенхейма, его тело, руки, горло. Они впиваются в него, подавляя магию, не давая зверю вырваться наружу.

Дракенхейм кричит — не от боли, а от бессильной ярости, от унижения.

— Пустите! — вопит он, извиваясь на полу, как червяк. Вся его аристократическая спесь слетает, оставаясь лишь истерикой загнанного в угол преступника. — Вы пожалеете! Вас всех уничтожат!

— Уведите его, — брезгливо бросает Король. — В камеру с антимагическим контуром. И чтобы ни одна живая душа к нему не подходила без моего личного приказа.

Маги рывком поднимают беснующегося, изрыгающего проклятия герцога и волокут его к выходу. Его крики еще долго эхом отдаются в коридорах, пока тяжелые двери не захлопываются, отсекая этот звук.

В зале снова повисает тишина.

Король Кайрос медленно выдыхает, и маска гнева спадает, открывая лицо бесконечно уставшего человека.

— Что касается принцессы Изабеллы… — произносит он глухо, не глядя ни на кого. — Я изучу эти документы. Лично. Каждую строчку.

Он поднимает взгляд на Исадора.

— Мне трудно поверить, что моя родная сестра… моя кровь… могла участвовать в подобном. В заговоре против короны, в убийствах. — Голос Короля дрожит, но тут же твердеет. — Но если это правда… я не собираюсь её выгораживать. Она получит то, что заслужила.

Он обводит тяжелым взглядом притихших советников, которые до сих пор боятся подняться с колен.

— Как и все вы. Все, кто находится в этом зале. Кто молчал, кто потворствовал, кто перебегал на сторону сильного. В отношении каждого будет проведено тщательное расследование. И каждому будет вынесена справедливая мера наказания.

— Я не арестовываю вас прямо сейчас, — добавляет он жестко. — Но вы все под наблюдением. Никто не покидает столицу. Любая попытка бегства будет расценена как признание вины.

Король разворачивается, чтобы уйти. Его плащ шуршит по битому стеклу.

Но у самых дверей он вдруг останавливается. И медленно поворачивает голову, находя глазами меня.

Я все еще стою на коленях рядом с Громвальдом и Люсьеном, грязная, растрепанная, в порванном платье, перепуганная и сбитая с толку всем, что только что увидела.

Король смотрит на меня долго, изучающе.

— Анна Тьери, — произносит он. Это не вопрос, а утверждение. — Та самая бывшая жена Дракенхейма, из-за которой всё и заварилось?

Кровь приливает к моим щекам.

Мне становится невыносимо стыдно и неловко.

Сотни глаз устремлены на меня.

Я чувствую себя виноватой — не за преступления, нет, но за то, что именно я стала катализатором этого хаоса. Если бы не я… может, Академия была бы цела? Может, Эдгар не был бы ранен?

— Да, Ваше Величество, — тихо отвечаю я, опуская глаза. — Это я. Но… поверьте, я не хотела этого. Я в страшном сне не могла представить, что все зайдет так далеко. В отличие от Дракенхейма, мне не нужна была власть. Я хотела только получить развод, свободу… и просто учить студентов. Это всё, что мне было нужно. Правда.

Повисает пауза. Я жду гнева, жду обвинения в том, что я роковая женщина, разрушившая устои государства.

Но вместо этого Король тяжело вздыхает. В этом вздохе столько горечи, что я невольно поднимаю голову.

Он смотрит на меня не с осуждением, а с какой-то глубокой, печальной мудростью.

— Я верю, — говорит он тихо. — И, пожалуй… вы должны понимать мои чувства сейчас, как никто другой.

Он бросает взгляд на папку с именем Изабеллы в руках Исадора, потом снова на меня.

— Я тоже никогда не думал, что мои узы — узы крови, семьи — могут создать столько проблем и боли. Мы оба стали заложниками тех, кому доверяли.

Слова короля о «семейных узах» повисают в воздухе, тяжёлые и горькие. Я киваю, не зная, что ответить.

Да, я понимаю.

Понимаю слишком хорошо, каково это — быть преданным тем, от кого меньше всего этого ожидаешь.

— Что же касается вашего желания просто учить студентов, госпожа Тьери… — произносит он, и в его голосе появляются отзвуки той самой властности, которой, кажется, пропитано всё его существо. — Я много наслышан об успехах академии Чернолесья. О методах, которые вы внедрили. О духе, который вы там воспитали. Если расследование подтвердит отсутствие в ваших действиях злого умысла — а я склонен полагать, что так и будет — у меня есть кое-что для вас. Одна задача, которую я хотел бы поручить.

Я моргаю, растерянно глядя на его удаляющуюся спину.

— Поручить? Мне? — вырывается у меня, но Король уже не отвечает.

Он выходит, и за ним смыкается кольцо охраны, оставляя нас в звенящей тишине разрушенного зала.

Что это значит? Какая задача?Но у меня нет сил думать об этом.

Когда за ним закрывается дверь, у меня в голове всплывает одно слово: “Всё!”

Всё наконец-то закончилось.

Кошмар, длившийся целый год, интриги, погони, ужас — всё рассыпалось в прах в этот самый момент.

Ноги, которые держали меня только на силе воли и адреналине, вдруг становятся ватными. Я еле нахожу в себе силы подняться с пола.

— Анна!

Эдгар оказывается рядом мгновенно. Его руки — сильные, твёрдые, пахнущие дымом, пылью, его кровью — обнимают меня. Нежно, но в то же время так крепко, будто хочет защитить от всего мира, который только что пытался нас раздавить.

Я вжимаюсь в него, цепляюсь пальцами за его порванный камзол, утыкаюсь лицом ему в грудь.

Дрожь постепенно стихает, сменяясь тихими, срывающимися всхлипами облегчения. Одной рукой он обнимает меня за плечи, другой гладит мои растрёпанные, пыльные волосы, прижимая к себе.

Его дыхание тоже неровное, его сердце бьётся так же часто, как моё.

Мы оба живы.

Мы оба здесь.

И Дракенхейм… Дракенхейм больше не угроза.

— Всё, — шепчет он мне. — Всё закончилось. Тебе больше не надо бежать, не надо кому-то что-то доказывать. Мы победили.

— Ты жив, — всхлипываю я, гладя его по спутанным волосам. — Ты жив…

— Я же обещал, — он целует меня в висок, и в этом жесте столько нежности, столько трепетной заботы, что у меня перехватывает дыхание. — Я не оставлю тебя. Никогда.

— Госпожа Тьери.

Этот голос заставляет нас чуть отстраниться друг от друга, но Эдгар не разжимает рук, продолжая удерживать меня за талию, словно боясь, что я исчезну.

К нам подходит Исадор.

Он выглядит не лучше нас — его безупречный мундир прожжен в нескольких местах, на лбу рана, кровь из которой залила ему глаз. Но второй его глаз, обычно холодный как лед, сейчас смотрит с непривычной теплотой.

— Еще раз поздравляю вас, — говорит он, и впервые за все время нашего знакомства я слышу в его голосе искреннее уважение, без примеси снисходительности. — Вы совершили невозможное.

Он делает паузу, глядя на папку с результатами, которую все еще держит в руках.

— Знаете… — он усмехается, и эта усмешка делает его лицо удивительно человечным. — После зимней сессии, когда ваши студенты вошли в десятку, я уже не сомневался, что вы выполните договор. Не смотря ни на что вы сможете доказать свою невиновность делом, а не словами. Но сегодня… сегодня вы доказали нечто большее. Вы доказали, что система, какой бы прогнившей она ни была, может работать. Если в неё вдохнут жизнь такие как вы. Честные, отчаянные, решительные.

Он понижает голос, словно доверяет нам государственную тайну.

— Я был настолько впечатлен вами, вашими результатами и вашим подходом, что сегодня, когда я готовился озвучить летний рейтинг… я поймал себя на мысли, что готов пойти на преступление. Впервые в жизни.

Я смотрю на него с изумлением.

Исадор и преступление? Это уже звучит дико.

— Если бы на третьем месте стояло имя студента другой академии… я в первый раз в жизни открыто пошел бы против протокола. Я бы соврал. Назвал бы любое выдуманное имя, приписал бы его Чернолесью, лишь бы только дать вам нужный статус. Я был готов поставить на кон свою репутацию, потому что был убежден — такие люди, как вы, нужны Совету. А такие, как Дракенхейм, должны не должны приближаться к нему даже близко.

От его слов у меня перехватывает дыхание.

Человек, для которого закон — высшая истина. Готов был на подлог. Ради меня. Вернее, ради той правды, которую, как он видел, я пытаюсь отстоять.

Это просто в голове не укладывается.

Исадор и сам качает головой, будто удивляясь своей дерзости.

— Но мне не пришлось врать. Правда оказалась сильнее моих намерений. Ваши студенты сами, честно и безоговорочно, отстояли свое право на будущее. Лиза Торн… — он улыбается. — Передайте ей мою личную благодарность. Она спасла мою совесть.

— Спасибо, Исадор, — говорю я, чувствуя, как теплеет на душе. — Спасибо вам за всё. За то, что верили, за то что помогли и заступились.

Он коротко кивает, поправляет воротник и, вернув себе привычный строгий вид, направляется к выходу, где его уже ждут помощники.

Как только он отходит, Эдгар фыркает.

— Ишь ты, «готов был соврать», — передразнивает он, поворачивая меня к себе лицом. В его глазах пляшут озорные чертики, вытесняя боль и усталость. — Герой-бюрократ. А как насчет меня?

Он притворно хмурится, касаясь моего носа своим лбом.

— Не хочет ли новая госпожа Хранитель Культуры поблагодарить того, кто говорил ей то же самое еще полгода назад? Кто верил в нее, когда даже Исадор смотрел как на пустое место? Кто твердил, что у нее все получится, даже когда она сама опускала руки?

Я смотрю на него, и смех — легкий, искристый, освобождающий — пузырьками поднимается изнутри.

Напряжение, державшее меня в тисках столько времени, лопается, растворяется без следа.

Я чувствую невероятную легкость, эйфорию, от которой кружится голова.

Мы живы.

Мы свободны.

И мы вместе.

— Ты прав, — говорю я, обвивая руками его шею и приподнимаясь на цыпочки. — Ты всегда в меня верил. Даже когда я сама в себя не верила.

Я тянусь к нему и целую.

Этот поцелуй не похож на тот, что был у академии — торопливый, со вкусом страха и прощания.

Нет.

Этот поцелуй — медленный, глубокий, тягучий, как тот самый вересковый мед.

В нем — торжество жизни.

В нем — обещание счастья.

Я растворяюсь в этом поцелуе, прижимаюсь к Эдгару всем телом, чувствую каждое его движение, каждый вдох.

Вокруг нас руины, дым и хаос, но сейчас я чувствую себя так, словно стою на вершине мира.

И этот мир — наш.

И есть только двое: я и он.

Только тепло его губ, ладони на моей талии и щемящее, пронзительное чувство любви, которое захлестывает меня с головой, смывая всю грязь и боль прошлого.

Я дома.

Наконец-то я по-настоящему дома.

И я свободна.