Директриса поневоле. Спасти академию

Глава 33.1

Вопрос Эдгара повисает в густом, пыльном воздухе, острый и смертоносный, как занесенный для удара клинок.

Я вижу, как Гилберт бледнеет, как на его лбу выступает испарина. На мгновение мне кажется, что он сломается, сознается, упадет на колени…

Но он лишь на секунду теряет самообладание. Уже в следующее мгновение он берет себя в руки, и на его лице снова появляется выражение оскорбленной добродетели.

— Господин Рокхарт, я… я в шоке не меньше вашего! — его голос дрожит, но на этот раз, я уверена, это – чистый театр. — Это чудовищная ошибка! Должно быть, кто-то из кладовщиков перепутал маркировку. Я лично отдавал приказ привезти сюда стандартный цельнолитой бур! Но вы же знаете, какой у нас сейчас аврал, последняя проверка выявила микротрещины в нескольких основных бурах, их срочно отправили на переплавку. Этот, видимо, был единственным доступным на ближнем складе! Я должен был лично проконтролировать, моя вина! Но я был так занят открытием наших новых шахт…

Я слушаю его, и меня душит ярость. Бессильная, кипящая ярость.

Какая гладкая, какая продуманная ложь!

Он все предусмотрел. Свалил вину на мифического кладовщика, прикрылся авралом…

Не подкопаешься!

Я-то знаю, что он врет, но как это доказать?

Но Эдгар, кажется, и не собирается ничего доказывать. Он смотрит на Гилберта с каким-то странным, почти ласковым прищуром, который пугает меня гораздо больше, чем его гнев.

— Аврал, говоришь? — тянет он, доставая из внутреннего кармана какой-то сложенный вчетверо пергамент. Мое сердце подпрыгивает – это же та самая бумага, которую я ему отдала! — Это, должно быть, очень серьезный аврал, Гилберт, раз он заставил тебя отправить в столицу двух наших лучших мастеров-рунологов. Прямо в день провала первого эксперимента. И, что самое интересное, — он хищно улыбается, — не доложив об этом мне. Что же у вас там такое стряслось, а, Гилберт?

Я с трудом сдерживаю торжествующий вздох. Так он все-таки меня услышал!

Он не просто отмахнулся от моих подозрений, он принял их к сведению!

И сейчас, как опытный следователь, он загоняет Гилберта в угол, используя мои же улики.

Но Гилберт и тут не теряется.

— Господин Рокхарт, я действовал в ваших же интересах! — с жаром восклицает он. — Из столичной кузни пришло срочное сообщение о поломке плавильной печи! Угроза срыва контракта! Я не хотел беспокоить вас по таким… оперативным вопросам и взял на себя смелость отправить туда обоих мастеров, чтобы они решили проблему как можно быстрее! Я могу предоставить донесение!

Этот гад предусмотрел все.

Я уверена, что он заранее подготовил фальшивые отчеты, фальшивые донесения…

Он выстроил себе идеальное алиби.

Моя интуиция кричит, что это ложь, наглая, продуманная ложь, но на каждое обвинение у него готов ответ.

Эдгар тяжело вздыхает, словно ему наскучил этот цирк.

— Да, Гилберт, — говорит он с какой-то усталой иронией. — Ты, как всегда, очень убедителен. Преданность, инициативность… все, как я люблю. Вот только…

Он снова лезет во внутренний карман и достает еще один листок. Тот самый. Мой главный козырь.

— Как ты объяснишь это?

Он разворачивает записку, которую я оставила у него вчера, и медленно, с расстановкой, зачитывает вслух:

— «…господин Рокхарт полностью одобряет временную замену дорогостоящих гномьих стабилизирующих рун на более доступные аналоги…» Звучит убедительно, — усмехается Эдгар, и его усмешка не предвещает ничего хорошего. — Вот только одна проблема, Гилберт.

Он подносит записку к самому лицу своего помощника.

— Это… не моя подпись!

Эти четыре слова падают в звенящую тишину шахты, как четыре ледяных камня.

Рабочие замирают.

Райнер испуганно втягивает голову в плечи.

Я чувствую, как по спине бежит холодок.

Шах и мат.

На лице Гилберта отражается чистая, незамутненная паника. Он смотрит то на Эдгара, то на записку, и я вижу, как лихорадочно работает его мозг, пытаясь найти выход из этой смертельной ловушки.

— Но… господин Рокхарт, позвольте! — он пытается нацепить на себя маску ледяного спокойствия, но голос его предательски дрожит. — Должно быть, вы просто забыли! Помните, на я как-то приносил вам на подпись целую кипу бумаг? Вы еще жаловались, что у вас рука устала все подписывать. Наверное, этот документ просто затесался среди прочих, и вы подписали его машинально…

Эта слабая, жалкая попытка выкрутиться становится последней каплей.

Терпение Эдгара лопается.

Я чувствую, как меняется сама атмосфера вокруг него.

Воздух становится тяжелее, холоднее.

Это не просто злость. Это ярость.

Холодная, первобытная, драконья ярость, от которой мне, стоящей в нескольких шагах, становится не по себе.

Я на его стороне, но сейчас мне откровенно страшно.

— Не держи меня за идиота, Гилберт! — рычит Эдгар, делая шаг вперед. Гилберт отшатывается, упираясь спиной в стену. — Я могу машинально подписать счет на поставку руды! Я могу машинально одобрить график отпусков! Но я бы НИКОГДА, слышишь меня, НИКОГДА не подписал распоряжение, которое ставит под угрозу жизни моих людей и репутацию моего дела! НИКОГДА!

Под этим напором Гилберт ломается. Окончательно и бесповоротно.

Вся его лощеная уверенность, вся его напускная вежливость слетели с него, как дешевая позолота, обнажив жалкую, паникующую сущность.

— Я… я не знаю… это не я… это все он! — он тычет дрожащим пальцем в сторону Райнера. — Этот арканометрик! Он меня запутал, подсунул бумаги… я не знал…

Я смотрю на это жалкое зрелище с холодным презрением.

Змей сбросил кожу, и под ней оказался всего лишь трусливый слизняк.

Но Эдгар, кажется, уже не слушает его лепет. Его гнев сменяется чем-то более тяжелым. Глубокой, горькой обидой.

— Я не ожидал от тебя такой подлости, Гилберт, — говорит он, и в его голосе звучит неподдельная боль. — Я же обещал твоему отцу… Я вырастил тебя, как собственного сына! Я доверял тебе, как самому себе! А ты…

— Только я тебя об этом не просил! — вдруг взвизгивает Гилберт, и в его голосе смешиваются ненависть и слезы. Он поднимает на Эдгара полное яда лицо. — Если бы не ты, мой настоящий отец все еще был бы жив!

Я замираю.

Что?

В шахте повисает оглушительная, мертвая тишина. Я смотрю на искаженное от ненависти лицо Гилберта, на окаменевшее от шока лицо Эдгара, и понимаю, что только что стала свидетельницей чего-то ужасного. Чего-то, что гораздо сложнее и страшнее, чем обычная производственная диверсия.