Это

Глава 15 В которой Барни считает

В переулке выяснилось, что я тоже немного умею летать. Осталось только поработать над приземлением. Удар моего тела о землю немного смягчила куча хлама, из которого бомжи свили себе пахучее гнездо. Балахонщики, не дожидаясь благодарности за обретенный мною магический навык, неторопливо спустились по лестнице и захлопнули за собой дверь.

– Твари! Это же «Гуччи»! – крикнул я им вслед, держась за разорванный воротник рубашки – еще одного подарка моей невесты, потерянного в сражении.

Я благоразумно решил не рваться обратно, не стучать в дверь ногами и не ломать руки в бессильной ярости, зато быстро нашел того, на ком можно было эту ярость выместить:

– Эй, Сири! А ты чего молчишь?!

Ответа не последовало; лишь старик-растаман испуганно прикрыл от меня своим телом пакеты с пивными банками. Я вскочил и побежал обратно к машине, намереваясь тотчас сняться с якоря и, отдав швартовы, отчалить в направлении Нью-Йорка, поскольку понял, что сумма, оставшаяся от сорока миллионов после вычета налогов, все равно не покроет оплату счетов от травматологов, стоматологов, дерматологов, пластических хирургов, психиатров, медиумов, экзорцистов и похоронных бюро.

Но когда я уже было собрался по привычке с разбегу прыгнуть на водительское кресло, мне показалось, что чего-то не хватает. Подбежав поближе, я обнаружил, что не хватает заднего дивана. Я представил себе выражение лица Кэти, как всегда внимательно и сочувственно выслушивающей мои объяснения произошедшего, и моя ярость перестала быть бессильной:

– Где сидение? Уроды, у нас же сделка! Где оно?! – угрожающе заорал я.

– Йоу, мужик, ты понимаешь… Мы отвернулись всего на пару сек, а его уже нет! – с горечью отозвался не оправдавший возложенного на него доверия луизианец. – Поэтому мы готовы сделать тебе скидосик… Эй, Барни, посчитай, сколько там мужик нам должен, – обратился он к сидящему рядом мужчине неопределенного возраста. –– Сейчас Барни все посчитает, он ученый, – добавил он успокаивающе.

– Ах вы, уб…

– А-а-аа… не мешай Барни считать…

– Пятьдесят три минуты…– заскрипел Барни, погрузившись в сложные вычисления — да еще по ночному тарифу… минусуем сидение… и умножаем на нас троих… Итого с него причитается ровно сто семьдесят два бакса!

– Вы! Тупые, грязные крысы! Если бы вместо того, чтобы валяться здесь и ссать друг другу на морды…

– А, знаем, знаем… типа пошли бы, нашли работу и все такое, – с нотой иронии отвечал молодой. – Я так понимаю, парень, что платить ты не хочешь?

– Платить? Слушай внимательно: сейчас я отвернусь и сосчитаю до десяти, а потом повернусь и снова увижу этот диван на прежнем месте… а если не увижу, то положу вас под колеса и перееду; а потом еще раз, и еще, и так до тех пор, пока вы не станете тоньше бумаги…

– Из-за педиков и чертовых мексов в этой стране стало невозможно вести бизнес… Придется звать Коротышку Ника… Эй, Коротышка! Ник! – бросил луизианец клич в подворотню. – Иди сюда, у нас опять проблемы…

– …а потом я займусь Коротышкой Ником, и он станет короче своих же собственных…

Из подворотни донесся невнятный шум. Я стоял, подбоченясь, готовый стереть в пыль всех бомжей Ричмонда вместе с их мусорными тележками и одноглазыми собаками, но когда я увидел быстро приближавшегося ко мне огромного мужика в длинном грязном пальто и моей маске Бэтмена, мое самомнение малость поубавилось.

– …лимфоцитов… мистер Ник …Николас, верно? А мы тут с вашими коллегами как раз обсуждали, какими купюрами вам было бы удобней…

Уже через мгновенье я болтался над асфальтом вниз головой. Животное без видимых усилий держало меня за ноги своими когтистыми лапами. Из карманов моей кожаной куртки посыпались монеты, ключи, очки и бумажник. Зато в этом положении я смог рассмотреть некоторые подробности, которые сперва ускользнули от моего внимания: он был босым, и на нем не было вообще ничего, кроме пальто!

Тут уж и мой внутренний консультант счел необходимым высказаться:

– Но ты ведь и не думал, что сможешь просто так взять – и уехать?

Голос произнес эту фразу очень мягко, в нем не было ни тени иронии или злорадства. И я вдруг снова почувствовал необычайное умиротворение, почти эйфорию, чему, по идее, никак не могло способствовать то, что голова моя болталась в трех футах от асфальта, а прямо перед моим носом болталась пара покрытых густой шерстью яиц – каждое с небольшую дыню. Дело здесь было вот в чем: я хоть с опозданием, но все-таки вспомнил этот голос! Мне часто доводилось слышать его и прежде, но до сих пор я не обращал на него внимания, полагая, что разговариваю с самим собой!

Совершив это поразительное открытие, я за неимением времени и из-за переизбытка крови в мозге не стал углубляться в более детальные воспоминания, но зато полностью расслабился и просто наблюдал за происходящим, словно со стороны.

А надобно сказать, что чуть ли не с пеленок я ревностно исповедовал великие духовные идеалы, всем сердцем жаждая лишь одного: вкушать плодов от древа премудрости божией и делиться ими с блуждающими во тьме невежества, направляя ничтожных сих на светлую стезю кротости, добронравия и любви. И поэтому я безропотно ждал, когда стопы мои вновь обопрутся о земную твердь, дабы затем дружеским увещеванием вкупе с отеческим упреком склонить вонючего примата к осознанию пагубы его звериных повадок.

Пока же я просто готовился вовремя выставить руки, которые держал в полусогнутом положении, и предотвратить падение на голову после того, как этот раздавшийся вверх и вширь Роберт Паттинсон отпустит меня.

Однако делать этого горилла не торопилась. Напротив, сложив мое тело вдвое по условной линии, проходящей хорошо хоть не вдоль, но поперек в районе тазобедренных суставов, она, горилла, запихнула его под невыразимо благоухающую подмышку, другой рукой рывком открыла багажник «Мустанга» и швырнула меня на его дно.

«Что ж… когда ударят тебя в десную ланиту, подставь дру… тьфу ты… когда умолкнут праведники, да заговорят ружья!» – подумал я и уже изготовился урезонить гада, опустив ему на голову тяжелый домкрат, который весьма кстати нащупал в глубине багажника, но тут его крышка с треском захлопнулась. Скорее всего, то трещали кости моего черепа, оказавшиеся на ее пути, но, честно говоря, ни этого, ни чего-либо еще из происходившего в течение последующих двух часов я уже не мог ни слышать, ни видеть.

И здесь моя безупречная репутация добросовестного документалиста лишает меня иного выбора, кроме как разразится скучнейшим двухчасовым многоточием, иногда прерываемым кроваво-красными вспышками ничего не значащих, хаотических наборов из знаков пунктуации, а также шипением шипящих, звоном звенящих и грохотом гремящих букв (эти последние просто обязаны быть выдуманы мною по такому случаю). Но подумав так, мой склочный читатель вновь окажется в дураках, ибо забудет о моей исключительной авторской привилегии доступа к черным ящикам с самописными лентами, на которых вселенная продолжала безучастно протоколировать все, что происходило, пока я лежал без сознания на дне багажника машины моей долговязой[17] помощницы.

А происходило вот что: сперва бомжи аккуратно разложили на тротуаре весь свой мусор в соответствии с его размером, затем сделали то же самое, но уже в алфавитном порядке, а потом уковыляли в магазин, чтобы прокутить те восемь долларов на ассигнации, которые нашли в моем бумажнике. Улица опустела.

Через некоторое время в дальнем ее конце показались двое ребят и девушка лет шестнадцати. Большинство опрошенных нами экспертов (опроси мы их), пришли бы к однозначному выводу: каменные лица подростков были противоестественно бледны, и эта бледность резко контрастировала с глубокой чернотой их кожаного прикида. Передвигались они, еле шевеля ногами от потери крови во время пирсинга и татуирования девяноста восьми процентов поверхности своей кожи унылыми стихотворными бессмыслицами авторства нынешних коллег отца Тартальи (а быть может, и его самого).

Несмотря на странную, неуловимую схожесть, выглядели они очень по-разному: один был мал ростом и довольно тучен, другой высок и крайне сухощав, а девушка была росту среднего и неожиданно оказалась настолько хорошенькой, что ее не портила ни черная помада на губах, ни тату «Маленькая мертвая сучка», набитая поперек ее лба.

Когда они поравнялись с «Мустангом», между ними состоялся разговор следующего содержания:

– Смотри-ка, ключи от тачки валяются. И рядом никого, – дискантом проговорил толстяк.

– Прикольно, – вяло отозвалась девица.

– Сопля, глянь-ка, крышу у нее можно поднять?

– Зачем? – апатично поинтересовался длинный.

– У меня шланг в сумке. Если поднимем крышу, то сможем сделать то же самое, что и те японские перцы. Как и собирались. Что скажите?

– Да пофиг…

Пока Сопля ковырялся с машиной, толстый и девица бесстрастно наблюдали за ним, не вмешиваясь в процесс. Наконец, полотняная крыша «Мустанга», порванная в нескольких местах, была раскрыта, а стекла подняты. Толстяк уселся на место водителя и завел двигатель. Девушка села рядом с ним, а Сопля, выбившись из последних сил, развалился сзади, облокотившись о проржавевшую до дыр металлическую стенку, за которой скрывалось мое неподвижное тело.

Поскольку водительские способности коротышки оставляли желать много лучшего, к тому времени, когда он остановил машину на опушке леса, отмахав по ночному шоссе миль двадцать в сторону от города, периодически бившийся о мою бесчувственную голову домкрат успел прийти в полную негодность. В некоторых труднодоступных районах юго-восточной Азии старики-туземцы и поныне обозначают подобные ситуации особым иероглифом, который можно перевести как «говенная карма».

Не заглушая двигатель, толстячок, который явно был у них за главного, достал из сумки тонкий резиновый шланг и кинул его длинному.

– Давай, Сопля, шевелись.

Тот покорно вышел из машины, приладил шланг к выхлопной трубе, вставил другой его конец в узкую щель между задним окном и крышей и забрался обратно. Машина начала понемногу наполнятся едким дымом. Толстый произнес сдавленным голосом:

– Ну, типа, надо что-то сказать… типа речи… Короче, мы, типа, сейчас кони двинем, и все такое… и нас перестанут доставать всякие уроды и обсосы… и типа никаких больше акустических каверов на классику «Лакуны»…

– …и типа никаких больше «Дорогая, положить тебе еще немного брокколи?» – с дрожью негодования добавила девушка.

– Эй, Сопля! Просыпайся! Твоя очередь! – взвился толстяк, заметив, что длинный не реагирует.

Сухощавый вздрогнул и меланхолично произнес:

– …и типа никакой больше гиноцентрической сексуальной дискриминации в результате постмодернистского переосмысления гендерных стереоти…

– Сопля, а ты не мог выбрать момента получше, чтобы опять лезть к нам со своей книжной тупизной? – резко прервал его коротышка.

Сопля горестно вздохнул и умолк.

Через некоторое время донесся голос толстяка:

– Ага, а я ведь типа того, не дышу минут уже десять как. Ну а чё. Клево. Живой есть кто?

– Не. Все вроде, кранты, – ответила ему девица.

– Эй, Сопля, ты там подох уже?

– Ну, я бы, пожалуй, оспорил данное утверждение. Ты выбрал машину с дырявой крышей, поэтому…

– Ой, Сопля, вот не начинай… Признайся, что подох, будь мужчиной… И перестань кашлять – мертвые не кашляют!

– А это не Сопля. Это из багажника.

Откуда-то сзади действительно доносился глухой кашель, и принадлежал он человеку, который на тот момент был довольно-таки далек от уверенного и однозначного ответа на Четыре Основополагающих Вопроса Бытия: существую ли я? Если существую, то где именно? А почему тут так нехорошо пахнет, и совсем нечем дышать?

Однако прежде, чем воссоединится с организмом не вполне очевидной пока пригодности для жизни, вероломный автор-симбионт захочет применить хитрый киношный приемчик утроения ракурса, преследуя при этом одну единственную цель: воспользоваться тремя парами глаз, рук и ног, чтобы поскорее выбраться на свежий ночной воздух прочь из задымленной машины и помочь кашляющему горемыке покинуть его душную темницу.

Но пока гото-ребятня нащупывала ручки дверей, вылезала наружу и брела к багажнику, сомнамбулически раскачиваясь из стороны в стороны и неуклюже растопырив конечности, оттуда уже доносились удары металла о металл. Крышка распахнулась, из проема сначала вырвалось облачко ядовитого дыма. Вслед за ним оттуда вывалился окровавленный молодой человек невысокого роста, в джинсах, кроссовках и дорогой кожаной куртке. В руках незнакомец сжимал не подлежащий восстановлению домкрат. Лежа на земле, он зашелся в новом приступе кашля.

Затем, кое-как восстановив дыхание, молодой человек сел, прислонившись спиной к бамперу, отложил домкрат в сторону и осторожно ощупал голову, из которой ручейками струилась кровь. Убедившись в отсутствии сквозных пробоин, он вытер тыльной стороной ладони кровь с глаз и только после этого смог, наконец, разглядеть три темные фигуры, неподвижно нависшие над ним на фоне залитого ярким лунным светом неба.

– Привет… Вы еще кто такие? – устало поинтересовался неизвестный, снова взявшись за домкрат.

– Ну, мы вроде как эти… – неуверенно начал коротышка.

– …восставшие мертвецы, или типа того… – подхватила девица.

– Что-то я сильно в этом сомневаюсь, – вступил в разговор длинный, – потому что в таком случае мы давно бы уже принялись либо сосать кровь у этого чувака, либо жрать его мозги – чего, надеюсь, никто из вас делать не соб…

— Запомни навсегда, Сопля, – наставительно прервал его толстяк, – кровь сосут всякие там ублюдочные вампиры. Я, по-твоему, похож на вампира? А вот насчет сожрать его мозги – да, согласен, это ты Сопля типа здорово придумал!

– Да не собираюсь я жрать его мозги. Еще чего! – возмутилась девица. – Вместо этого давайте лучше вырежем у него сердце, и да, согласна – высосем из него кровь, а потом еще типа вобьем в него сосновый кол, и типа чувак, дохлый уже, пойдет с нами тусить, а потом…

– Не, – продолжал настаивать коротышка, – опять ваши с Соплей вампирские штуки… Вспомнил! Я видел в кино, там такие же перцы вроде нас прилипали к морде другого чувака, потом все-таки жрали его мозги – без этого никак – и откладывали в него яйца. А потом из него такая тварь вылезала – и как давай всех мочить!

– И как, интересно, ты собираешься отложить в него яйца? – начала горячиться девица. – Попробуй, а мы с Соплей посмотрим!

– Не, ну а чё. Сопле только надо ему рубашку расстегнуть, и тогда…

А что же тот окровавленный юноша? Удалось ли ему остаться безучастным свидетелем этого гастрономического диспута? Рискуя, что от автора (и кстати, добро пожаловать домой, Джо, живучий ты сукин сын!) отвернуться даже те его читатели, что уже привыкли видеть в нем нечто вроде эталонного слитка, сплавленного из отваги, самообладания и проницательности, все же признаюсь – нет, не удалось!

Поначалу, правда, они не показались мне хоть сколько-нибудь опасными, какую бы чепуху они там ни мололи. Сказывался особый навык, присущий жителям Нью-Йорка, любой из которых может разглядеть потенциально опасную личность на трибуне стадиона «Янкиз» среди полста тысяч пьянчуг, пролетая мимо на парашюте со стофутовым баннером «Идите в сраку, „Рэд Сокс!“»

Но я не был готов предугадать магического воздействия на мое сознание коктейля из выхлопных газов и свежего лесного воздуха, изобретенного тупицей Соплей и его умными компаньонами[18]. А смесь эта уже настолько основательно проникла в каждую клетку пока еще не сожранного ими мозга, что с каждым услышанным мною словом менялось и то, что я видел: из безобидных простофиль они вдруг превратились в банду прожорливых зверенышей-оборотней, алкающих терзать плоть и глодать кости; затем представились мне тройкой монгольских кочевников, любому деликатесу предпочитающих вязкую черную кровь из надрезанной лошадиной вены; потом венгерской инфантой и парой ее бездушных наймитов, только что швырнувших очередную девственную жертву к ее каменному ложу; а под конец и вовсе какими-то жуткими амфибиями, выползшими из кислотных океанов только для того, чтобы наскоро слепить из собственной застывшей слизи межгалактические корабли, преодолеть триллионы миль и наконец-то полакомится вожделенной амброзией из толстой кишки землян!

Потому-то я и решил не дожидаться их вердикта. Собравшись с силами, я вскочил на ноги и понесся в лес. Решение это, как вскоре выяснилось, было слишком самонадеянным, потому что в моем состоянии опасность могла исходить не только от представителей местной фауны, но и флоры!

Я продолжал бежать без оглядки, страшась увидеть горящие плотоядным огнем глаза преследователей.

– Ну разве не прекрасная, мать ее, ночь?! Мертвые люди! А всё из-за этих биодрочеров, чтоб им, – этих гумусных плодожорок, этих энцефалитных тлей, этих лизунов смолистых дупел… Долизались? Расплодили нечисти, травоядные?! И что дальше?

Лес становился все гуще и гуще, мне уже с трудом удавалось продираться сквозь чащу. Кусты как будто сами тянулись к моему лицу, явно стараясь уязвить побольнее. А затем стало происходить нечто совсем уже несуразное.

– Ну конечно! Мог бы догадаться! Живые деревья! С корнями и вот этим всем! – вскричал я в негодовании, все еще не веря, что это происходит наяву.

Ветви и корни проклятых деревьев в самом деле ожили и начали опутывать мои запястья и лодыжки. Происходящее напоминало низкобюджетные слэшеры, которые сразу выпускаются на DVD, минуя кинотеатры и зрителей минимум с двузначным коэффициентом умственного развития. Я тщетно пытался вырваться, поминая недобрым словом мальчишку-заправщика, который – и в этом не оставалось никаких сомнений – надул меня и залил высокооктановый «Премиум» вместо обычного бензина!

– Ладно, ладно, ребята! Послушайте: я – ваш друг! Я – не как они! Всю жизнь я сажал деревья! Тысячи, миллионы деревьев!

Мое тело оторвалось от земли, и я повис футах в семи от ее поверхности лицом вверх, подобно распятому на дыбе армянину с фрески из Бруклинского музея, во всех смачных подробностях изображающей изуверства воинов Тамерлана – фрески, которую я нежно любил и рядом с которой провел не один счастливый час, предаваясь мирному, безмятежному созерцанию. Кроны раздвинулись, явив моему взору усыпанное звездами небо, но одновременно начали натягиваться и мои путы. Я с ужасом подумал, что распоясавшаяся дьявольская поросль пытается разорвать мое тело на части!

– Ну, может и не миллионы… Может, штуки три…

У меня за спиной послышался глухой гул, треск и скрежет раздвигающихся корней, и я даже не увидел, но каким-то образом почувствовал, как подо мной распахнулась бездонная, холодная и звездная пропасть.

– Ну если совсем честно, то всего одно… и скорее пересадил, чем посадил… все пересаживают, никто не сажает!.. выкопал его в лесу… а посадил на бейсбольном поле, на месте для питчера… школьный тренер с лесоспасательной паранойей имени Марка Руффало не поставил меня на игру… Простите! О, отец небесный! – взмолился я и в последний раз посмотрел вверх, на полную луну. – Ну и пошло оно все…

Ветви вдруг отпустили меня, и я устремился в звездчатую бездну, совсем уже не холодную, но наоборот, манящую теплом и покоем, пахнущую свежими фиалками, бесконечно глубокую и одушевленную…