Это

Глава 38 В которой мы узнаем, чего не сумел утаить в мешке старик Джеремайя

Удивительно, как быстро наш ум может принять то, с чем ни за что бы не смирился еще утром! Мы сидели за длинным обеденным столом, уставленным превосходно приготовленной едой, а за моей спиной пылал разожженный камин. Обстановка столовой – или библиотеки, которую использовали как столовую, где среди многого прочего особо выделялись высоченные книжные шкафы, набитые старинными инкунабулами, гобелены на стенах с изображением рыцарских побоищ и массивная старинная мебель, пережившая, наверное, войну Алых и Белых Роз, говорила о том, что хозяевам пришлось как следует попотеть, чтобы выскрести все это из скудных гумен пост-колумбовой Америки.

И тем не менее я, точно зная, что здесь совсем еще недавно не было ровным счетом ничего, кроме десятка церковных скамей да алтаря с органом, уже считал все это самим собою разумеющимся! Не изменились только две детали – застекленная галерея с видом на внутренний двор и деревянная лестница, ведущая наверх, в комнаты.

«Ну подумаешь, за какой-то час превратили церковь в средневековый замок, – думал я. – Даже парням из Гамбино было проще руку мне отпилить, чем отобрать у меня мою пушку, а эти ребята сделали все так, что я ничего и не заметил!

Стоило мне их похвалить, как они допустили первый серьезный промах. Каждому из нас Лидия указала место с одной из четырех сторон стола – меня она усадила с торца, у камина – и положила в наши тарелки понемногу из каждого блюда. Если бы Фло забылась настолько, что как-нибудь случайно открыла бы мне пачку чипсов, я, не задумываясь, запер бы дверь изнутри и поджег бы квартиру, решив, что телом моей жены завладели коварные инопланетные паразиты, которые собираются захватить Америку и назначить ее президентом дряхлого коррупционера-маразматика.

Зато их версия Фло в своей заботливости была просто бесподобна. Налив каждому красного вина из высокого декантера, она села напротив меня за другой конец стола и подняла бокал из розового хрусталя:

– А теперь я хочу, чтобы все выпили за нового владельца этого дома!

Это прозвучало как приказ. Сначала я подумал, что она имела в виду моего старого опекуна, который сидел и лоснился от удовольствия. Как бы не так – Лидия посмотрела прямо на меня! Поверенный и отец О'Брайен сразу же повернули ко мне головы и синхронно отсалютовали бокалами.

Они смотрели на меня, ожидая моей реакции на очередной свой выверт, пока я размышлял о том, не расколотить ли мне какую-нибудь их дорогую соусницу с вензелями? Наверное, делать этого все же не стоило, потому что такой поступок отдавал бы душком театральщины. Запустить подносом с запеченной бараньей ногой в ухмыляющуюся поповью морду было бы, пожалуй, чересчур секуляристски. Тем более и речи не могло идти о том, чтобы распивать с ними вино – это попахивало пораженчеством. И уж совсем было бы глупо начать жадно поглощать то, что стояло передо мной, (мне вдруг ужасно захотелось есть), – ведь никому еще не удавалось сохранять угрожающий вид, сидя с набитым ртом!

– У меня есть предложение получше, сестренка, – ответил я наконец, избегая, однако, смотреть Лидии в глаза, готовые с концами увлечь меня в свои антрацитовые глубины, – давайте-ка вы все возьмете свои стаканы и затолкаете их глубоко-преглубоко себе в…

– По-моему, – властно перебила она меня, обращаясь к поверенному, – кто-то здесь недостаточно внятно объяснил Диего, чего от него ждут. Или я не права?

– Недостаточно? – тоненьким голоском ответил ей поверенный.

Всю его самоуверенность как рукой сняло.

– Боже правый! Да я больше двадцати лет убил только на то, чтобы…

Лидия еле слышно стукнула по бокалу ногтем, и мой наставник замолчал. Выглядело это так, словно в руке у нее был не бокал, а пульт от его рта. Собравшись с мыслями, поверенный повернулся ко мне:

– Ди, сынок. Хотя я и считаю, что это неправильно, – он осторожно скосил глаза в сторону Лидии, – но, похоже, мне придётся рассказать тебе все в точности так, как было дело. Но сделаю я это после того, как ты из уважения к хозяйке…

– …которая только что назвала хозяином меня… – прервал я его, но старик тут же скорчил умоляющую гримасу, отрезал и быстро-быстро прожевал кусок мяса, с изумительной достоверностью показывая будто бы в ускоренной перемотке, насколько же, мол, это вкусно. Только затем он закончил свою мысль:

– Ответы на все вопросы, связанные с правами на наследство – разумеется, если эти вопросы все еще будут тебя беспокоить – ты получишь в ходе моего объяснения. Но сперва я прошу тебя почтить нашу хозяйку и хотя бы попробовать то, что лежит у тебя в тарелке.

«Яд? Снотворное? Сыворотка правды?» – подумал я.

Но решил, что вряд ли.

Пока я ел, все трое смотрели на меня внимательно и серьезно, не отрываясь. Это ничуть не помешало мне по достоинству оценить ростбиф, трюфельную пасту и жаркое из ягненка. Допив вино, напомнившее мне о нашем с парнями набеге на погреб Джилли Пупо по кличке «Шесть пальцев», я все-таки обернулся и грохнул бокал в камин, добавив, что им придется обойтись без моего генетического материала, «потому что и так, куда ни плюнь, обязательно попадешь в моего клона».

Услыхав это, поверенный одобрительно загоготал, забыв, что совсем недавно был позорно унижен девчушкой втрое младше его. Лидия продолжала бесстрастно наблюдать, а священник – тот и вовсе пригорюнился.

«На контрастах работают, – с завистью подумал я. – Высший пилотаж!»

– Итак… – снова посерьезнев, начал поверенный, и по его тону я сразу определил, что меня ждет очередное онтологическое пустозвонство, которым он часто предварял любую важную с его точки зрения информацию.

– А может, оставим в покое гребанные инь и янь и сосредоточимся на насущном?

– Ты еще не забыл, что я говорил тебе про абстрактное?

– Да уж, забудешь такое! Эта твоя максима проела в моем мозге дыру почище всякой кислоты. Ты почти каждый день чесал насчет того, что конкретное соотносится с абстрактным так же, как брошенный в океан окурок соотносится с самим океаном. И прочую подобную тарабарщину.

– И что здесь тебя не устраивает?

– Не считая того, что я опять буду вынужден слушать твою болтовню про силы, о которых никому ничего не известно, кроме пары мумифицированных китайцев и бородатого подростка из вэйп-шопа в Гринвич-Виллидж?

– Никто также точно не знает, что именно тянет нас к земле, и все равно стратосфера почему-то до сих пор не кишит телами прыгунов с Золотого моста. И еще: когда упомянутые тобой китайцы говорили об ине и яне, они имели в виду не конкретный тип энергии, а скорее некий разумный принцип, который…

– Сразу тебя перебью. Для меня словосочетание «разумный принцип» не значит вообще ничего. Когда я слышу подобное, мне на ум приходит что-то типа… не знаю… блюющего гнозиса… имманентности, торгующей паленым коксом…

И тут я понял, что влип. Поверенный уже оседлал любимого конька и останавливаться не собирался:

– Это потому, что хоть сам ты это и отрицаешь, разум для тебя по-прежнему продукт сугубо физиологический.

– Не совсем. Я бы сказал, что разум для меня скорее продукт сугубо индивидуальный. А вот для тебя он всегда был эдакой кучей, откуда каждый гребет, сколько сможет утащить. Когда ты мне рассказывал про какого-то, цитата, «крученого русского шнифера, с которым вы бомбили фраерские лабазы», я и подумать не мог, что имелось в…

– Потрясающе! Хотя я определенно никогда и ничего из этого не говорил, все же рад, что твое общение со всякой швалью нисколько не повлияло на твои синтаксические навыки. «Бомбили фраерские лабазы»! Даже сэр Уинстон Черчилль не смог бы выразиться изящнее!

– Пусть Уинстон Черчилль подавится своим синтаксисом. Я за себя не ручаюсь, если еще хоть раз услышу сегодня про что-нибудь абстрактнее жареной картошки со шкварками!

– Слушай, Ди. Мы можем и дальше препираться, но попомни мои слова: не пройдет и часа, и ты начнешь жалеть о каждой зря потраченной тобою минуте. Я отлично понимаю, почему все это кажется тебе тарабарщиной, но можешь не сомневаться: к твоему конкретному случаю все это имеет самое непосредственное отношение. Мне продолжать?

– Валяй, – уныло ответил я, заодно вспомнив, что не далее, как сегодня днем мне так же трудно было вдалбливать одному хвастливому треплу простейшие истины.

– Благодарю… Так вот: под инем и янем бородатые китайцы имели в виду нечто большее, чем две разнонаправленные энергии – а именно разумный, вернее, самосознающий принцип, лежащий в основе всего – принцип равновесия двух противоположных фундаментальных начал…

Я почувствовал, что если прямо сейчас не сделаю чего-нибудь, фундаментальные начала объединятся и размажут меня как улитку по склону Фудзи. Схватив со стола нож для мяса, я обернулся и с силой метнул его в висящий над камином гербовый щит. Нож вонзился точно посредине между двумя изображенными на нем вздыбленными львами. Это принесло мне небольшое облегчение. Примечательно, что никто из присутствующих вообще никак не отреагировал на мою выходку. Поверенный продолжал зудеть:

– Если мы опустимся чуть ниже – ну хотя бы на уровень, который принято называть «глобальным» – то эти различия принимают совершенно конкретный характер. Здесь уже уместно говорить об определенных энергиях, точнее, об энергиях более или менее двух типов: «горячих» и «холодных», «мужских» и «женских», и прочее, и прочее. Лично я, как ты, возможно, помнишь, эти энергии всегда предпочитал называть пранами.

Тут уже я издал тяжелый вздох. Рано или поздно треклятые праны должны были вернуться из своей долгой экспедиции по пустыням Внутренней Монголии, куда они были посланы мною еще в дни моей развеселой юности, но не ожидал, что это произойдет столь скоро!

– Ну зачем вы так со мной, док? Я ведь только начинаю жить…

– Да, пранами, – безжалостно отрезал поверенный. – Мне придется еще раз напомнить: в целом, праны делятся на восходящие и нисходящие. Нисходящая прана – холодная, текучая и плотная, а женской ее называют потому, что до некоторых, так скажем, пор этот тип энергии преобладал у женщин. Эта же прана наделяла женщин главными их качествами – гибкостью, мягкостью, сентиментальностью, нежностью, заботливостью, мудростью, добротой. Но есть у нее и обратная, темная сторона: те, у кого этой праны в избытке, рискуют стать изменчивыми, хитрыми, лж…

Тут он осекся и трусливо скосил глаза в сторону Лидии. Та не реагировала, и он, переведя дух, продолжил:

– Восходящая прана – горячая, скоротечная, подобная скорее вспышке, импульсу, – он громко щелкнул пальцами, изображая скоротечность импульса, – всегда доминировала в телах мужчин – опять же, если смотреть на вопрос с ретроспективной точки зрения – и она-то и наделяла их всем тем, что мы когда-то в них так ценили – активностью, веселостью, смелостью, предприимчивостью, скоростью, верностью. Ее переизбыток, соответственно, делал их яростными, жестокими, черствыми…

Если, говоря все это, поверенный хотел подлизаться к Лидии, то старался он напрасно. Она была точной копией Фло, а уж у той-то абсолютно все перечисленные поверенным качества присутствовали в такой степени, что она смело могла открыть магазин!

Безошибочно прочитав мою мысль, поверенный сразу же взбеленился:

– Да, дурачина! Именно об этом я и говорю! Различия исчезают с неимоверной скоростью; скоро тела и мужчин, и женщин будут почти в равной степени содержать и восходящую, и нисходящую энергии – а следовательно, пора бы уже согласиться, что эти качества одинаково присущи и тем, и другим! Но вот, что печально: пусть для определения, по сути, сиюминутного баланса разнонаправленных пран мы теперь и пользуемся вместо двух давно знакомых нам гендерных амплуа шестью-семью новыми, но, как и раньше, стремимся выбрать себе одно единственное и как ярмо таскать потом на шее до самой своей смерти! А почему бы нам не попробовать выйти за пределы каких бы то ни было…

– Хочу тебя обрадовать: пока ты тут в своем питомнике непуганых натуралов скрещивал редиску с чертополохом и повышал индюшачьи удои, в остальном мире эти отвратительные бредни давно уже стали, как ты любишь выражаться, «доминантной парадигмой». Я все еще не получил ответ на…

– Дай мне закончить! – крайне жестко оборвал меня поверенный.

Я вдруг вспомнил, как в детстве, когда он проделывал со мной этот трюк, я часто представлял, что однажды соберусь с духом и врежу в ответ по его острому кадыку, а затем буду с наслаждением наблюдать, как он, захлебываясь кровью, умоляюще протягивает ко мне трясущиеся старческие ручки и… Тем временем поверенный продолжал:

– В идеальных условиях эти так называемые «мужские» и «женские» качества должны образовать гармоничную полноту, поскольку энергии, благодаря которым они возникли, естественным образом и усиливают, и смягчают друг друга, не давая чрезмерно развиться отрицательным личностным аспектам. Увы, мир, в котором все решалось исключительно одной грубой силой, долгое время был далек от идеала. И в подобном мире у мужчин имелось определенное преимущество.

Справедливости ради следует заметить: с присущим им великодушием мужчины ни разу этим преимуществом не воспользовались! На это у них элементарно не было времени. Днем им приходилось обеспечивать свои семьи всем необходимым грабежами и убийствами, а по возвращении домой у них хватало сил разве что на одно-два изнасилование, не больше. Зато в тучные годы перемирий женщинам приходилось несладко. Вряд ли стоит напоминать, что с правовой точки зрения их положение мало чем отличалось от положения домашнего скота или раба.

Слава богу, все это не касалось высших сословий. Благородный дух аристократизма был все еще силен в ту пору, и тем женщинам, кому не оказали честь стать главным призом на рыцарских ристалищах, дозволялось совершенно свободно отправляться в монастыри и вымаливать там прощение за свой загадочный первородный грех.

Так продолжалось сотни лет, пока под влиянием прогресса и просвещения мужчины наконец не начали задумываться: «Господи, да что же мы творим? Не пора ли перестать потакать нашим пещерным инстинктам и придать этим действиям хотя бы видимость заботы об общественном благе?» Сказано-сделано: женщин начали арестовывать, судить и сжигать на кострах!

С этими словами поверенный изящно кивнул отцу О'Брайену. В ответ тот развел руки ладонями наружу, показывая, что они давно умыты. Затем оба посмотрели на Лидию. Она промолчала.

– Не буду утомлять тебя подробностями, – продолжил поверенный, повернувшись ко мне. – Тем более, что нам здесь интересен только общий вывод. Что ж, сформулировать его не составит сложности: любые попытки отрицать безусловную ответственность мужчин за тысячелетия измывательств над женщинами будут обречены до тех пор, пока мы не признаем, что делали они это, беспрекословно подчиняясь… женской силе!

Он скорчил умильную гримасу, молитвенно сложил руки и повернулся к Лидии, как бы отдавая всего себя на ее справедливый суд. Веселый мелодичный смех, прозвучавший в ответ, совсем сбил меня с толку. Фло никогда не спускала мне плоских шуток. Как-то совсем уже буднично я отметил, что опять перестаю отделять их друг от друга. И тут вдруг мне показалось, что разгадка где-то совсем близко!

– И каким боком во всем этом замешан я?

– Ага, ты почти вспомнил! – подтвердил он мою мысль.

– Вспомнил что?

Он в отчаянии всплеснул руками:

– Господи, ну что за кретин!

И сразу, словно извиняясь за свою вспышку, продолжал примирительным тоном:

– Я это к тому, что обо всем этом ты когда-то знал, но потом почему-то забыл. Речь идет о так называемом «Клермонтском инциденте».

Сказав это, поверенный с надеждой посмотрел на меня. Я продолжал тупить. Поскучнев, он перевел взгляд на священника:

– Давай лучше ты, Лу. Я пас.

Отец О'Брайен вопросительно посмотрел на Лидию, и та ответила ему легким кивком. Повернувшись ко мне всем своим грузным телом, он с тоской в голосе пробасил:

– Сынок, твой… доктор имел в виду, что именно здесь, в Клермонте, ровно триста лет назад произошло одно событие, которое изменило всё. Случившееся затем можно и нужно считать ответом вселенной не только и не столько на само событие, но прежде всего на парадоксальную, абсолютно недопустимую в мире энергии вещь, о которой говорилось выше: воспользовавшись женской силой, мужчины пытались эту же силу и угнетать!

Скажу так: не стоит думать, что та драматическая трансформация, которую в последнее время претерпевает наш мир носит случайный, или же внезапный характер. Безусловно, когда-нибудь женская сторона вселенной должна была восстановить некогда поколебленное равновесие. То, что эта трансформация стала особенно заметна в последние лет пять-десять показывает, насколько быстро мы приближается к точке этого равновесия.

– И когда маятник минует середину…

– Да, тут ты прав. Силы инерции пока еще никто не отменял. Когда маятник качнется в другую сторону, небесное налоговое ведомство пришлет тебе счет, и ты узнаешь, что у каждой твоей инстаграммной ухмылки была своя цена.

– Значит, близятся темные кальпы, когда за демонстрацию обнаженного бицепса фем-синедрион будет карать побитием камнями?

– Да, верно, на несколько ближайших тысяч лет нам придется распрощаться с уморительной привычкой тыкать в пятна от кетчупа на наших дырявых семейниках с воплями «Эй, Сисечки, гуляем – рожать не скоро!»

– Но разве это правильно? Не приведет ли подобный подход к новому витку межполовой напряженности? Что об этом пишут в вашем даосском талмуде?

– Только личность с менталитетом головастика способна свести краеугольный принцип мирообразования к дилемме «правильно – неправильно». Гением тебя, конечно, не назовешь, но вряд ли ты недалек настолько. Видишь ли, прямо сейчас нам с тобою повезло – или не повезло, в зависимости от того, как ты намерен действовать дальше – оказаться ближе остальных к самому источнику происходящих изменений.

Священник сделал неопределенный жест ладонью. Эта неопределенность, однако, не оставляла особого простора для его истолкования: источник изменений находился непосредственно за его спиной!

– Ты спросишь: если равновесие было утрачено так давно, то почему реакция на это не последовала незамедлительно? А все дело тут в том, что одну из главных сторон женской природы можно обозначить словом «терпение». Мать, растящая свое чадо – терпелива; терпелива жена, ожидающая возвращения своего суженного. Но обрати внимание: терпение по своей природе не имеет ничего общего с покорностью! Легче всего это можно понять, вспомнив о свойствах воды: вода кажется мягкой и податливой, но сжать ее невозможно…

– К черту воду – в детстве наслушался. Клермонт, триста лет? – напомнил я ему.

– Да, – спохватился священник, – «Клермонтский инцидент». Хочу напомнить, что событие, о котором я расскажу, случилось всего лишь спустя сорок лет после процесса над ведьмами Салема. К чему я это вспомнил? А вот к чему: чаша уже была переполнена, и требовалась одна последняя капля, чтобы вода полилась через край…

С этими словами он взял декантер, наполнил свой бокал, осушил его одним глотком, вытер губы и продолжил:

– Теперь о конкретных фактах. Когда-то здешний порт считался одним из самых важных на всем северо-западе. Для табачных фермеров путь по суше до океана был слишком сложным, а низовья реки Джеймс считались опасными из-за того, что в районе Хопуэлла орудовали банды ополченцев, не желавших возвращаться к тяжелому труду в полях после войны королевы Анны[52]. Короче, именно здесь табак перегружали с речных судов на корабли, способные отбиться от атак пиратов и доплыть до Европы.

Однако после череды засушливых лет река обмелела, и порт, а вместе с ним и Клермонт, быстро пришли в упадок. Люди стали покидать некогда процветающий поселок, и только один плантатор из местных по имени Джеремайя Стоун решил стоять до конца. Для начала он по дешевке скупил участки земли по обе стороны реки. Как ты думаешь, что он сделал потом?

– То же самое, что сделал бы любой из присутствующих на его месте – организовал бутылочное горлышко?

– О, если бы только это! Как бы все было просто! Да, действительно, начал он с того, что перегородил реку плотиной и на образовавшейся запруде построил новый порт. Таким образом, фермеры с верховий снова получили возможность добираться сюда по воде.

Затем он расчистил дорогу до Норфолка, купил сотни подвод и нанял кодлу самых отчаянных разбойников для их охраны. Смирились все, кроме прихожан местной пресвитерианской общины – ведь большая часть ее владений оказалось под водой. Недолго думая, он натравил на них своих бандитов и в конце концов отобрал то немногое, что осталось от их земель – в том числе здание церкви, которое он затем переделал в то, что ты видишь сейчас.

Его богатство и влияние достигли к тому времени такого уровня, что ему простили даже это святотатство. Но алчного негодяя было уже не остановить, и он решил украсть – что бы ты думал? – всю реку! Да, представь себе! Его замысел был таков: раз уж ему так легко удалось перекрыть единственный водный путь до побережья, то почему бы заодно не заставить платить за воду для полива плантаций табака, культуры очень влаголюбивой, всех, чьи земли находились ниже по течению? Сделать это можно было только одним способом – спрятать то, что осталось от реки Джеймс под землю и проложить систему водопроводов до каждого конкретного участка.

– И что же ему помешало?

– Кто сказал, что ему что-то помешало?

– Мои собственные глаза. Сегодня я раз двести проезжал мимо старого порта и не видел там никакой плотины. А еще, если я ничего не путаю, весь наш военный Атлантический флот базируется в дельте того, «что осталось от реки Джеймс». Вы что, меня совсем за идиота держите?

– Никто тебя не держит за идиота. Все, что задумал старый Джеремайя, не только осуществилось, но и отлично работало еще лет пятнадцать, пока и саму плотину, и водопроводы не разрушило паводками. А устроил он это так: сильно обмелевшая река чуть ниже запруды была разделена надвое каменной насыпью, остатки которой, между прочим, иногда можно увидеть и до сих пор. Оба образовавшихся рукава были заключены в две большие глиняные трубы, постепенно удалявшиеся прочь от старого пересохшего русла… Ты что-то хотел спросить?

Спрашивать я ничего не собирался, потому что был захвачен нахлынувшим на меня чувством дежавю такой невероятной мощи, словно я вот-вот и одним разом был готов вспомнить сразу все еще с тех времен, когда не существовало даже самого времени! И я вспомнил – а вспомнив, тотчас забыл, как забывают имя человека, только что прочтенное на его бейдже – потому что ясно осознал, что больше не имело значения, как я здесь оказался – ведь прямо сейчас происходило нечто несравненно более важное!

Комната сразу ожила. Книжные шкафы и гобелены поблекли, и пространство наполнилось смутными, переменчивыми, угрожающе-одушевленными призраками. Длинный стол, испятнанный крадущимися крысиными абрисами казался мне теперь бесконечно долгим и бесконечно трудным путем к его противоположному концу – туда, где в самой глубине двух бездонных огненных жерл был надежно спрятан прохладный источник, одного глотка из которого мне бы хватило, чтобы навсегда утолить мою неизбывную жажду, растянуть, увековечить эти внезапные – и такие короткие! – вспышки мгновенного чистого постижения, что преследовали меня еще с детства – или же сгинуть окончательно!

Но я также знал, что по обеим сторонам тернистой тропы меня поджидают два чудовища-цербера. В обычной жизни они представлялись двумя старыми чудаками только затем, чтобы скрыть свою подлинную свирепость и мощь. Обмануть их было невозможно, и тем более не могло идти речи о том, чтобы победить их силой.

У меня возникло очень острое чувство, что существовало какое-то иное, безумно простое решение. Оно обязательно должно было открыться мне сразу после того, как я воспользуюсь советом поверенного и признаю свое поражение – смиренно и с достоинством. Вот с этим-то как раз и была загвоздка!

«Поддаться, чтобы победить, значит? И написать хайку про сакуру в снегу и прочее дерьмо?» – подумал я, и мое видение немедленно растворилось, не оставив следа. Помешать мне остаться самим собою не помогло даже невыносимо горькое осознание, что это и есть мой самый главный проигрыш!

– Нет, все это – просто еще одна мысль, не более.