Это

Глава 20 В которой кто-то другой возвращается к тому, с чего я когда-то начинал

…поздно.

– Ничего, я давно готов, – ответил я.

Хотя готов, конечно же, не был. Да и кто мог быть готов к такому? Даже мой лучший друг Хавьер, с которым я провел свои детские годы на грязных улочках Пасо-де-лос-Торос, с рассвета до темноты гоняя тряпичный мяч и привязывая консервные банки к кошачьим хвостам – необходимый компромисс, чтобы не засосало в трясину нищенского уныния, как случилось когда-то с нашими отцами и с отцами их отцов – даже он не хотел признавать, что игра окончена, что наша казнь станет только началом, что полковник Густаво Нуньес не остановится, пока мы все, все до единого, не будем висеть на той же дыбе, где еще вчера висел сам el presidente со всей своей бесовской сворой!

А ведь начиналось все – лучше не придумаешь! Мы посвятили в свои планы Эладио и Панчо, а те – Арсенио, Северино и Мигуэля. Через неделю взлетели на воздух оружейные склады в Маль-Абриго, чуть позже – в Колония-дель-Сакраменто. Там я решил выступить с походом на столицу, и где бы мы ни появлялись, нас встречали восторженные толпы, готовые на все, лишь бы погреться в лучах нашей славы.

«El Comandante!» – кричали они, с обожанием глядя на меня. Спиною я чувствовал взгляды Панчо, Арсенио и Мигуэля, а еще Эладио и Северино, но это были взгляды койотов, не мужчин. Месяц спустя мы с триумфом вошли в Монтевидео. Суд наш был скор, а сердца не знали пощады, но когда ночная прохлада опускалась на залитый кровью и блевотиной город, мы топили свою совесть в жарких объятиях прекрасных аргентинских шлюх и реках горячего амонтильядо с привкусом трупной гнили. «Mi Сaudillo![25]» – шептала мне на ухо донья Ноэлия Флорес, первая из красавиц Ла-Платы, деля со мною ложе в разоренном президентском дворце.

Увы, наши враги и не думали сдаваться. Загнанные нами в болота Фрай-Бентоза, они пополнили свои ряды батальоном чилийских наемников и, отыскав у нас предателя, смели передовые заставы гаучо. Когда пришло время спасать шкуры, ни Мигуэль, ни Эладио, ни тем более Арсенио или Панчо – уже не говоря о Северино – не колебались и секунды, предпочтя позорное бегство страшной смерти.

«La rata![26]» – выла обезумевшая чернь, когда меня вели на эшафот. «El Comandante!» – услышал я тихий голос себя за спиной. Обернувшись, я увидел нищего, одетого в грязное рубище. «Еn nombre de la revolución![27]» – с благодарностью ответил я ему, но тут выражение свирепой ненависти исказило лицо бродяги до неузнаваемости – и только тогда я узнал в нем моего лучшего друга Хавьера…

…и застонав, открыл глаза. Сквозь занавески лился яркий утренний свет. Я привычно сжал левую кисть и нащупал теплую рукоять «Беретты». В дверь настойчиво трезвонили.

Я вскочил, отметив мимоходом, что после моего утреннего возвращения успел поспать только два часа, и что на мне была вся моя одежда, включая ботинки и куртку. Подойдя к двери, за крепость которой ручались несколько поколений семьи Грациани, среди прочего производивших титановые сейфовые двери для банковских хранилищ, я посмотрел в закаленный панорамный глазок. У порога моей крошечной манхэттенской квартирки стоял тощий, всклокоченный, красноглазый субъект в плаще и, не отрываясь, давил на кнопку звонка.

Выругавшись, я направился к забранному мощной стальной решеткой окну, ведущему на пожарную лестницу. Приоткрыв раму, я просунул в щель небольшое круглое зеркальце на выдвижной рукоятке. Против ожиданий, мне не удалось обнаружить никаких признаков присутствия там братьев Ланца, нахлебников Пельменя Блази, не слишком преданного сторонника доктрины о прощении должникам нашим, вопреки его публичным ежевоскресным уверениям в обратном.

Я вернулся к двери, резко распахнул ее и, сделав быстрый шаг навстречу доходяге, ткнул ствол ему под подбородок:

– Давай, продолжай звонить. А то как еще мы узнаем, к чему это нас приведет?

Доходяга отпустил звонок и сунул руку в карман плаща. Глаза у него были совершенно пустые. Я взвел курок. Он вытащил из кармана мятый конверт, молча протянул его мне и отвалил. Заперев дверь, я осмотрел конверт, на котором не было ни адреса, ни имени получателя.

– Типично, – пробормотал я.

Внутри конверта я обнаружил другой, поменьше. Кроме него, я нашел там короткую записку от поверенного, который однажды, отвечая на мой вопрос о его архаичных методах обмена информацией сказал, что негоже отвлекать правительство Соединенных Штатов чтением его электронной корреспонденции «в самый разгар борьбы с посягательствами русско-китайских коммуняк на наши священные устои». Записка гласила:

Старая леди решила, что с нее хватит. Поиски родственничка успехом не увенчались – не удивительно, учитывая, что занимался ими я. Завещание вскроем в тот же день, когда был похоронен безвременно покинувший нас Джерри, мир его праху, в 17:30. Быстро уладь все свои недоразумения и приезжай.

P.S. В конверте ты найдешь письмо любящей тетушки своему племяннику, которое, надеюсь, прояснит для тебя некоторые изменения в ситуации.

Джерри оставил наш бренный мир первого октября, и стало быть, «уладить все мои недоразумения» с каппо двух крупнейших нью-йоркских мафиозных семей мне предлагалось в ближайшие двенадцать часов.

– Нисколько не удивлен, – проворчал я.

Затем я осмотрел второй конверт. Он был запечатан сургучной печатью с головой какого-то святого. Я не ожидал найти там ничего хорошего, помня о привычке поверенного обозначать термином «некоторые изменения в ситуации» все, что угодно, вплоть до наступления ядерной зимы. Сломав печать, я открыл конверт. Письмо, написанное нетвердом старушечьим подчерком, подтвердило мои худшие опасения:

«Джо, мой дорогой, раз ты читаешь это, значит, они нашли тебя. Слов нет, как мне жаль, что все так получилось – но ты ведь так и не дал мне шанса исправить это! Я сделала большую, нет – огромную ошибку, и прошу у тебя прощения! Хотя, думаю, ты все же мог бы поговорить со мной. Я бы поняла. Ладно, дело прошлое; я умираю; так давай уже наконец простим друг друга!

Насчет наследства: как ты вскоре убедишься, я почти все оставила Лидии. Она была рядом со мной, а о тебе я даже ничего не знала… Но все не так просто. В последнее время у меня появилось одно подозрение по поводу нее. Мне трудно объяснить это, просто я недавно стала замечать – что-то… Ладно, скажу, как есть: я уверена, что наша Лидия – ведьма!

Пожалуйста, не удивляйся. Помнишь, как часто я говорила тебе о том, что настоящее зло всегда прячется где-то совсем рядом? И что иногда оно забирает у нас тех, кого мы любим? Уж не знаю, чем бедная девочка могла прогневать Господа, но если это так, то и после смерти не будет мне покоя! Хотелось бы верить в то, что я ошибаюсь, но если ты все-таки сможешь как-то обосновать мои подозрения, возможно, тебе еще удастся спасти ее душу. Деньги и дом тогда станут твоими.

Умоляю, постарайся найти доказательства! Если что-нибудь найдешь, просто расскажи об этом отцу О’Брайену, и пусть он примет решение. Запомни: на все это у тебя будет ровно сорок восемь часов с момента вскрытия завещания, минута в минуту. Это очень, очень важно! Да, я понимаю, как странно это звучит, но прошу тебя, поверь – я не сошла с ума на старости лет!

Что ж, прощай, мой мальчик. Люблю тебя всем своим больным сердцем! И будь осторожен, ради бога!»

Я отложил письмо. Если не принимать во внимание всей этой чепухи про ведьм и странного поведения поверенного, ни словом не обмолвившегося о существовании еще одной претендентки на наследство, то в сухом остатке получалось, что многолетняя подготовка к моей крупнейшей афере на сорок с лишним миллионов летела к черту.

Подготовка эта, между прочим, включала еще и несколько совсем недешевых операций по пластике лица. Мне нужно было стать похожим на племянника старухи по имени Джо, пропавшего десять лет назад. За образец я взял единственную фотографию этого самого Джо, сделанную, когда тому было не больше двенадцати. К слову, в результате моя наружность вдруг стала пользоваться просто бешенной популярностью у женщин – а в моей профессии это бывает крайне полезным.

Появление наследницы делало и без того не самую простую аферу практически нереализуемой. С другой стороны, беззаботный тон записки поверенного все-таки говорил о том, что он по какой-то причине не видел в этом особой проблемы. Поскольку я хорошо знал старого змея, то предположил, что он запросто мог вести какую-то свою, заведомо нечистую игру. В любом случае, выбора у меня не оставалось. Нужно было ехать в Клермонт.

Телефонный звонок оторвал меня от мрачных размышлений. Звонила моя сводная сестра Франческа.

– Что? – рявкнул я, поднеся трубку к уху.

– Чеп?

– Фрэнн?

– Я не вовремя?

– Зависит от того, что ты мне собираешься…

– Нет, если я не вовремя, я могу…

– Если ты с новостями от…

– С ними. Но если у тебя были дела поважнее…

– Солнце, какая теперь разница, были у меня дела поважнее, или…

– О, но если они все-таки были, может, тебе тогда не стоило отвлекаться на звонок от какой-то там…

– Притормози, куколка. Поверь: позвони ты мне даже в самый разгар Судного дня, как раз когда я пытаюсь втолковать Вседержителю, почему ни одному из тридцати тысяч счастливых обладателей моих бриллиантовых карт «Американ Эйрлайнс» лимитированной серии так и не удалось вкусить обещанного фуа-гра в залах бизнес-класса – не говоря о том, что их вообще гнали оттуда пинками под зад – я все равно схватил бы трубку и жадно ловил бы каждое твое слово про отроческие передряги твоей ручной черепашки Лурдес. А теперь будь хорошей девочкой и расскажи мне: что именно сообщил тебе Джино «Полколена» Ди Карло по интересующему нас вопросу?

– Ладно, временно прощен. Полколена шепнул, что Пельмень приедет сегодня вечером на игру в заведение Мики Бернадески.

– И с ним будут…

– …Анджело Фоцци и Вито Кастельяно. И еще братья Ланца за столом. Рorca puttana, это был идиотский вопрос! Ты вообще слышал когда-нибудь, чтобы Пельмень выходил без…

– Ладно, крошка, не горячись. Я понял – с ним будет вся его команда. Есть идеи, как мне попасть в игру?

– Madonna! Ну откуда я знаю, Чеп, как тебе попасть в игру?! Что это за вопросы такие? Все, что я могу – это устроить так, чтобы ровно в одиннадцать вечера Фрэнки Калло вскочил как ошпаренный со своего счастливого места рядом с барной стойкой и спешно покинул околоток.

– А что может заставить Фрэнки Калло навострить лыжи в самый разгар игры?

– Ну, моя интуиция подсказывает мне, что Фрэнки Калло захочет срочно повидаться с миссис Калло.

– А почему тебе так кажется?

– Просто имеется некоторая вероятность, что в без одной минуты одиннадцать миссис Калло получит снимки одной ее подруги, на которых та цепко держится за член весьма примечательной формы и размеров – и все это на фоне шелкового постельного белья, которое сама миссис Калло так долго и кропотливо подбирала под цвет гардин, также присутствующих в кадре.

– А не логичнее ли предположить, что, увидев эти фотографии, миссис Калло не станет сразу звонить своему мужу Фрэнки Калло? Может быть, она сперва сложит всю его коллекцию шейных платков на заднем сидении его же «Шевроле Импала» шестьдесят третьего; обработает их бензином; закурит, глубоко затянется, как бы случайно уронит тлеющую сигарету – и уже только тогда, задумчиво глядя на то, как занимается пламя, наконец-то наберет номер, причем, опять же, не Фрэнки Калло, а своего адвоката Бенни Гершковица?

– Боже, Чеп, как же ты пространен! И да, многие бы так и подумали. Многие – но только не те, кто собственными глазами наблюдал за дискуссией между миссис Калло и Розой Спинелли по поводу того, стоило ли добавлять розмариновое масло в ньокки. Вот это было что-то! Все зрители в двухстах ярдах были с головы до ног покрыты ньокки Розы Спинелли! Я до сих пор встречаю следы этих розмариновых ньокки в разных частях Бруклина, а ведь прошло уже…

– Так, девочка, я понял. Фрэнки Калло никак не избежать неприятного разговора с миссис Калло – причем ровно в одиннадцать вечера. Ну, тогда жди меня после игры с подарками. Чего купить? Хочешь, привезу сфольятеллу от Альбанезе?

– Нет, Чеп. Я, пожалуй, обойдусь без сфольятеллы. Привези-ка лучше половину от того, что ты сегодня выиграешь. И при любых раскладах это должно быть никак не меньше пятидесяти тысяч.

– Santo cazzo![28] Ничего себе расценки! Вот, значит, сколько нынче стоит звонок беспокойной жены своему супругу с излишне фотогеничными гениталиями?

– Этот звонок, любимый, обойдется тебе максимум в три тысячи.

– А оставшиеся сорок семь…

– А оставшиеся сорок семь пойдут на то, чтобы никто не узнал – по крайней мере от меня – что некий Рикки Чепино по кличке «Скользкий Чеп» не имеет никакого отношения к покойному мужу моей матери Фабиано Чепино, также известному как Фабио «Рваная ноздря».

– Детка, мне кажется…

– Не надо, Чеп, или как еще мне теперь тебя называть. Начнем с того, что мой отчим смахивал на скунса, проглотившего шар для боулинга, а ты у нас просто обалденный красавчик.

– Ты же знаешь, что я не был таким, но мне пришлось сделать кучу…

– Только не надо мне снова рассказывать про пластику лица и твои неприятности в Бостоне. Я с первого раза тебя отлично расслышала. А потом проверила. Ты в курсе, что есть сайт, где страховые компании выкладывают данные об ограблениях, включая записи с камер? Так вот: тот дерганный паренек на видео из «Первого Республиканского» был правшой, а ты – левша. Вывод: кто бы не вскрыл тот банк – это точно был не ты.

– А может, я держал тогда пушку в правой руке просто для того…

– …чтобы науськать полицию на банду праворуких байкеров-медвежатников? Складно лепишь. Полиция была бы в восторге. Но я – не полиция. Язык твоего тела мне рассказывает больше, чем весь твой сочный гангстерский треп. На записи с камер был не ты – и точка!

– То есть ты намекаешь, что я сам могу быть из полиции?

– Я думала об этом, Чеп, но нет. Уверена, ты не из полиции. Масштаб для тебя уж больно мелковат. Тебе, судя по моим наблюдениям, нравится играть по-крупному.

– Орел не ловит мух, радость моя. Так и что с того?

– А еще я уверена, что ты даже не итальянец. Уж слишком ты стараешься им быть. Кстати я, к твоему сведению, терпеть не могу сфольятеллу. Сбавь обороты, а то это уже немного напрягает.

– Что, все и вправду так плохо?

– Для Пельменя сойдет. Но все действительно станет плохо, если до восьми утра завтрашнего дня я не увижу свои пятьдесят тысяч. Capito?

– А если я не выиграю?

– Мы с тобой оба знаем, что не выиграть ты можешь только, если сам захочешь не выиграть. Ну, а если не выиграешь – значит, тебе надо начинать стараться получше. Ни на минуту не забывая о том, что только я одна могу подтвердить или опровергнуть твою легенду. У меня на тебя большие планы, Чеп, и завтрашние пятьдесят тысяч станут началом нашей новой любви!

В трубке послышался короткий сигнал. Я встал, достал из холодильника бутылку апельсинового сока, отхлебнул, подошел к зеркалу и спросил, глядя себе в глаза:

– Ну что, Чеп, все еще уверен, что спать с нашей сводной сестрой Франческой было отличной идеей?