Это

Глава 44 В которой я предаюсь

Я быстро открыл глаза, но ослепительно яркий свет и громкий вой не только никуда не исчезли – они стали еще ослепительнее и громче. Вовремя повернуть руль на пол-оборота вправо и в последнюю секунду уйти от столкновения с несущимся прямо на меня автобусом мне удалось только потому, что в самый последний момент я все-таки сумел сообразить: мои ладони сжимают не рукоять станкового пулемета, перекрестье прицела которого направлено на приближающиеся к кромке Омахи Бич быстроходные катера, не рога гигантского жука-оленя из галактики Циркуля и не сжавшееся до размеров шляпы Большое Магелланово Облако, а именно автомобильный руль!

Машину запрокинуло набок, и заднее левое колесо «Мустанга», вздыбленное от асфальта фута на четыре, проскользнуло в каком-нибудь дюйме от автобусного бампера. Я сразу же выкрутил руль влево, и «Мустанг» чудом выровнял курс, продолжая мчаться вперед на одних только правых колесах. Мимо меня промелькнула вереница перекошенных лиц, выражавших все что угодно, кроме единственно уместной сейчас признательности за свое спасение. Когда автобус пролетел мимо, я привстал и, крепко держась за руль, навалился всем телом на левый борт. Затормозил я только после того, как машина нащупала дорожное полотно.

– Не сегодня! – крикнул я. – Слышите?! Не сегодня!!!

Кем бы ни были те, к кому я обращался, объявляться они не спешили. У меня вдруг возникло новое, пугающе-двойственное чувство. Несмотря на то, что я с какой-то почти небывалой ясностью помнил все произошедшее со мной в том доме, одновременно с этим я был уверен: Джо так и не удалось найти к нему дорогу из порта!

Меня учили избегать выводов, основанных на каких бы то ни было домыслах, но когда из ниши под задним сидением я извлек свою «Беретту», нож поверенного и папку, а из бардачка – письмо тети, то запутался окончательно. Обойма была полной, в папке лежала бумага с признанием поверенного, письмо прежде не было свернуто вчетверо. Понюхав ствол, я убедился, что в последние часы из него совершенно точно никто не стрелял.

Резюме обнадеживало, но не утешало: черт бы с ним, вшивым Магеллановым облаком – на руках у меня не имелось вообще ни одного доказательства, что произошедшее в Клермонте произошло на самом деле! Но значило ли это, что к завтрашнему утру я все еще буду жив?

Хотя этот каверзный вопросик был лишь незначительной частью куда более обширной головоломки, я все же решил не изводить себя ночными размышлениями на обочине этой богом забытой дороги. Мне лишь нужно было понять, откуда и куда я направлялся. Пошарив под сидениями, я быстро нашел то, что искал – телефон со включенным навигатором. Пунктом назначения был отмечен какой-то пустырь в пригороде Ричмонда, а отправной точкой – мой отчий дом – недоцерковь. Сейчас я находился на полпути, успев отмахать целых двадцать две мили.

Никакого утешения новая информация мне не принесла, но обнадежила – чуть ли не с перебором: ну да, конец мира снова стал чуть ближе, на несколько миллиардов лет; зато теперь у меня снова имелось в запасе больше суток на то, чтобы его спасти, а главное – я знал точные координаты места, где, скорее всего, это спасение и должно было состояться. Человеку дела этого хватало за глаза, особенно после того, как он избавился от человека слова, на время пристроив его в глухих тропиках «Джуманджи». Я завел двигатель и тронулся в путь.

Но проехав три мили, все-таки сдался и позволил моим мыслям вернуться ко всему тому, что случилось (или не случилось) этим вечером. Вернее, сделал так, как советовал мне поверенный – окинул свои мысли одним быстрым скользящим взглядом как бы сверху, стараясь не вовлекаться в них, без эмоций и рассуждений. Мне хватило минуты, чтобы собраться с духом и честно признать: из разговора в том доме неизбежно следовало, что мой мир больше во мне не нуждался! Придумав Джо, я стал второстепенной фигурой, которой теперь можно было легко пожертвовать. Король умер; да здравствует королевский шут!

Это открытие настолько меня потрясло, что следующее важнейшее признание я сделал почти механически, через еще одну точку с запятой: два года непрерывных, муторных усилий, чтобы вытравить ее образ из своего онемевшего от неистовой боли нутра были потрачены впустую! Не успел я так подумать, и воспоминания нахлынули на меня – как река Джеймс на плотину моего злосчастного предка…

Тогда, два с половиной года назад, спустя всего шесть часов после того, как я впервые увидел ее, мы стояли под душем, смывая с наших утружденных тел остатки терпких любовных эссенций и нашей с Майки крови. Я с трудом оторвался от ее истерзанных, опухших губ и спросил:

– Скажи мне, детка… а когда мы…

– Поженимся?

– …да…

– Я думаю, это надо сделать прямо сейчас. Вегас?

– Дай мне десять минут.

Я быстро оделся, позвонил Ренцо Моллинари по кличке «Золотце», за которым имелся небольшой должок, и договорился воспользоваться его самолетом. Через полчаса мы уже мчались на аэродром, не тратя лишней минуты на то, чтобы постоять и полюбоваться языками пламени, вырывавшимися из окон нашего любовного гнездышка.

Не слишком ли я поспешил? Мог ли я найти в себе достаточно сил, чтобы открыть дверь, в которой застряли две крохотные пульки Червяка, и уйти, не оборачиваясь? Раньше мне всегда хватало выдержки и ума держаться на безопасном расстоянии от черты, за которой потребность превратилась бы в повинность. Так как же могло случиться, что все концы вдруг оказались обрублены навсегда?

Тогда вообще многое произошло впервые. Я впервые застрелил человека; впервые допустил, что могу совершить такое ради женщины; но самое поразительное – я впервые испытал эту странную зависимость, представления о которой когда-то черпал из толстых русских или французских романов, и которую прежде считал не более чем слишком утрированной реакцией организма на непривычное сочетание гладкости и упругости чужого эпидермиса – реакции, связанной исключительно с отсутствием обязательного в таких делах хладнокровия.

Мы не договаривались больше не вспоминать о той ночи – и я строго соблюдал эту недоговоренность, вспоминая о ней по нескольку раз на дню. Мне стало казаться – и сначала эта мысль посещала меня лишь изредка, но прошло два месяца, и я больше не мог думать ни о чем другом – что за ту легкость, с которой я сумел добиться ее, мне когда-нибудь обязательно придется расплатиться сполна. Еще через месяц я уверился, что люди женятся только для того, чтобы будничным, монотонным ожиданием внезапного нападения своры брачных адвокатов хоть немного скрасить дни, наполненные ужасным предчувствием неизбежной гибели своей единственной любви!

Ибо влюбился я исступленно, до беспамятства! Еще недавно истории про тех, кто готов лизать чьи-то там следы и прочие нелепости в том же духе не вызывали у меня ничего, кроме отвращения. Теперь же я, наблюдая за тем, с каким азартом она лупила молотком выскакивающих из дырок в столе гномов (была такая игрушка в одном баре Ист-Виллиджа), скорее согласился бы стать одним из этих гномов и лишиться головы, чем расстаться с ней хотя бы на одну ночь!

Будь здесь малыш, он наверняка бы язвительно поинтересовался: «Но разве уплаченный тобою полтинник за гербовую вегасскую бумажонку не должен был избавить тебя от лишних тревог? Не в том ли и состоял весь смысл этого божественного таинства, освященного самой Фортуной, скрывающейся под бесцветной наружностью невадского свадебного клерка, чтобы вырвать твою любимую из удушливых латексных объятий униформы провинциальной шалавы и облачить ее в удобный домашний халат и тапочки, а вместо потертого шеста снабдить ее блестящим агрегатом для взбивания яиц?»

И я бы ему что-то ответил – да только есть ли в том прок? Существуют ли еще не испробованные мною способы объяснить, что халат она не напялила бы даже под угрозой пыток? Страницы этой воображаемой книги и без того пестрят тысячами бесспорнейших свидетельств, что до сегодняшнего вечера никому еще не удавалось заставить Фло притронуться к неприготовленному кем-то другим яйцу!

Да ладно бы яйцо. За те полгода с небольшим, что мы были вместе, я не вспомню ни одного случая, чтобы она хотя бы голову повернула в сторону удобнейшего кожаного дивана, что стоял в моей гостиной. Во всей квартире она признавала только кровать, на которой мы занимались любовью, ванную, где она хранила тонны своей косметики, и шкаф, в котором самые модные бренды держали экстренные запасы коротких платьев на случай повального мора тутовых шелкопрядов.

Начал накрапывать теплый дождь. Крышу я поднимать не стал, потому что дождевые иглы, коловшие мое лицо, принесли мне немного облегчения. Больше всего я боялся снова пережить то, что случилось потом!

– Ну, деваться-то тебе особо некуда, – услышал я знакомый голос и впервые усомнился в том, что он принадлежал одному из моих многочисленных внутренних визави – звали ли его «Джо» или «Чеп», или просто «Эй, а ну заткнись!»

– Почему?

– Сам знаешь, почему.

Голос был прав. Если я собирался разгадать тайну, в которой барахтался, как пчела в патоке, мне все-таки пришлось бы ответить на тот самый вопрос, все эти годы остававшийся без ответа.

– И что за «тот самый вопрос»?

– Вопрос такой: а что, если бы я ей тогда уступил?

– И ты готов ответить на него?

Ответить на что? Как я мог заставить себя сдаться, если до этого каждую чертову минуту грезил одними только победами? Победи или умри! Пришел, увидел, победил — ведь победителей не судят, потому что чем сильней отпор, тем славней победа, а пока за победой вспять не ходи, она всегда впереди, и никаких авось да небось – с победой врозь, одна лишь победа, по-беда, побе-да! – любой ценой! Не могло и речи идти ни о какой капитуляции, разве это не ясно?

Конечно, и мне время от времени приходилось делать шаг назад, но лишь для того, чтобы усыпить бдительность супостата и напасть тогда, когда он меньше всего был к этому готов. Любые, даже самые незначительные уступки без последующей, заранее спланированной победной контратаки казалась мне тогда проявлением трусости!

И вот тут-то я и встретил Фло. Первые дни мы с ней провели в каком-то блаженном мареве, наполненном влажным туманом, словно канули на дно дальнего лесного озера, полного отрешенных, задумчивых электрических угрей, или заблудились в самых глубоких закоулках горной пещеры, где каждый звук рождает дробное эхо, подобное забытой ночной грозе. Насколько я помню, мы тогда почти и не разговаривали, час за часом, день за днем предаваясь исступленному, безоглядному наслаждению – словно оба знали, что наше время на исходе, и мы пытались сполна утолить нашу жажду, обернувшись и этой жаждой, и самим утолением…

Кажется, впервые мы с нею вместе выбрались из моей пропитавшейся волглым запахом прелой листвы и болотной тины квартиры лишь неделю спустя – и тогда я впервые увидел, что моя жена была совсем не той, кем я ее тогда считал. Ее демонический образ развеялся, как только ее огненно-рыжего чела коснулись первые солнечные лучи. Удивительно, но Фло оказалось просто невозможной хохотушкой и егозой!

Иначе говоря, она обладала именно тем типом личности, общение с которым для меня было чем-то вроде глотка свежего морского воздуха – а как еще ребятам, начисто лишенных гена, ответственного за пессимизм и стеснительность, выживать среди сумрачных стад сирых страдальцев, сентиментально-слащавых слизней и сюсюкающих слезливых соплежуев?

Первый же наш совместный набег на Таймс-сквер закончился для той плачевно. Угроза ее помпезной, несгибаемой претенциозности, исходившая от нас, вынудила эту Валаамову блудницу (или Вавилонову ослицу?) бросить нам навстречу свои лучшие силы еще до того, как наши каблуки коснулись мостовой Сто двадцать пятой улицы – но мы неумолимо приближались.

Жалобно поскуливая, разбитные вертопрахи со скульптурными животиками под тысячедолларовыми сорочками брызнули врассыпную, едва мы повернули на Мэдисон авеню; тонконогие ботексные куколки, размазывая тушь и теряя бумажные пакеты прет-а-порте неслись аллюром по Сорок второй – подальше от нас; и уже на подступах к Бродвею рухнул последний рубеж обороны – бойцы элитного спецназа воинствующих неучей и склочных правдорубов вдруг как-то потускнели, насупились и, стараясь не смотреть друг другу в глаза, принялись судорожно рыться в телефонах в поисках забытых номеров их же стараниями расформированных правоохранительных ведомств!

Хотя пленных мы старались не брать, все же вначале до настоящего насилия доходило лишь в самых крайних случаях. Самым действенным нашим оружием тогда был смех, кулаки я пускал в ход только если шутка оставалась непонятой, а мой скромный рост внушал ее адресату пагубную убежденность, что прошлогодний автопортрет из спортзала с грушей в обнимку подобно чудотворной иконе сможет уберечь его физиономию от жестоких побоев.

Никогда до этого, и ни разу после я не был так счастлив – пусть и через чужую боль, пусть и ценой сломанных носов и свернутых скул! Возможно, все дело было в том, с каким упоительным восхищением она смотрела на меня, когда мне в очередной раз случалось выходить победителем из заведомо проигрышных стычек!

Рядом с ней я постоянно ощущал какое-то необычайное всесилие. Иногда я видел сон про то, как в утро ее дня рождения (она отказывалась сообщать мне дату, настаивая, что придет время, и я должен буду догадаться сам) я тихонько вхожу в нашу комнату, и пока она спит, осторожно кладу на кровать большую круглую коробку с красным бантом. Осторожно, чтобы не повредить спрятанный в коробке Нью-Йорк со всем, что в нем есть – в натуральную величину!

Конец наступил внезапно. Я тогда был настолько ослеплен своей любовью, что совсем перестал задумывался о том, к чему могла привести безграничная вера Фло в мою способность легко разобраться с любой проблемой. Последствия нескольких намеренно спровоцированных ею конфликтов оказались настолько серьезными, что лишь благодаря моему невероятному везению нам удалось избежать беды.

Только после этого я впервые попробовал хоть немного утихомирить ее, стараясь чуть реже показываться с нею вместе на людях. Однако довольно скоро выяснилось, что уговорить ее хоть иногда поскучать дома, не влезая в новые неприятности, было ничуть не проще, чем заставить рой диких шершней сыграть в скрэббл! Еще менее вероятным представлялось, что ей придутся по сердцу развлечения, которые были в чести у остальных любовниц наших парней – вроде спа, фитнеса или десятка умиротворяющих бокалов мартини с дурами-подружками. Мне оставалось одно – предложить ей поучаствовать в моих делах.

На первых порах я думал, что она будто специально создана для этого. Ее восторженное любопытство в сочетании с пронзительно ясным умом сразу же принесли результат. Мы вместе провернули несколько изумительных комбинаций, столь же успешных, сколь и рискованных. А стоило ей только появиться в комнате, где шла игра, как я начинал видеть все карты чуть ли не на десять раздач вперед.

Одним словом, все пошло так, что лучше и пожелать нельзя. Но к тому времени я уже успел совершить всего одну – зато, как потом оказалось, фатальную ошибку. Мне чудом удалось провести утлый чёлн наших отношений мимо превеликого множества мелких подводных камней – и все ради того, чтобы с разгона наскочить на самый настоящий айсберг!

Не представляю, что за бес подначил меня познакомить Фло с моими друзьями – меня, прекрасно понимавшего, что не стоит хвастать такой красоткой в нашем маленьком замкнутом кружке, где вся мелкая рыбешка была давно съедена, и стаи голодных акул плавали кругами, чтобы отыскать и разорвать в клочья какую-нибудь беспечную мурену.

И я тут же поплатился за это. Фло, наслушавшаяся моих ироничных рассказов об этих парнях и заочно успевшая их возненавидеть, неожиданно принялась отчаянно с ними флиртовать. Это выбило меня из седла. Несмотря на всю ее порочность, до сих пор мою жену отличало какое-то особенное благородство – благородство того сорта, что, например, никогда не позволило бы ей завести себе левретку или аккаунт в «Тик-Токе».

Сначала я подумал, что флирт был местью за то, что я возвышал себя за ее счет, и это скоро пройдет, но вскоре стал замечать, как мои друзья старательно прятали под безразличными гримасами кривые ухмылочки. Они слишком опасались меня, чтобы выложить мне прямо причины своего поведения, но все и так было ясно. Я оказался в очень незавидном положении. Для того, чтобы не выглядеть слабаком, я должен был что-то предпринять – но даже тот, кто не отличит мафию от бамии, все равно посоветовал бы мне для начала разобраться со своей собственной женщиной!

Однако надо было знать Фло так, как узнал ее к тому времени я, чтобы даже не надеяться получить от нее ответ на вопрос: «И какого черта ты творишь, милая?» Она бы просто проигнорировала его. Взамен этого я, как и подобает каждому безнадежно влюбленному, занялся поиском конспирологических мотивов у предмета своей страсти. В конце концов, я остановился на двух версиях.

Версия первая: она все еще любит меня, (ну, а как иначе?), и собирается родить от меня ребенка – но прежде хочет испытать, чтобы убедиться: если я не брошу ее сейчас, значит, я не брошу ее даже тогда, когда она начнет метать детей, словно икру, и растолстеет фунтов эдак на восемьсот!

Несмотря на то, что этот сюжет имел несколько довольно крепких козырей вроде несчетного множества устных и письменных свидетельств очевидцев, имевших схожий опыт, я все-таки склонялся ко второй версии – той, где Фло принадлежала к очень древнему гиперборейскому роду женщин-воительниц – нечто вроде амазонок, но обычного, человеческого роста – и собиралась сперва завлечь, а затем уничтожить всех встреченных ею мужчин, оставив только одного избранного (им, естественно, был я) для оплодотворения икры… в смысле, просто для оплодотворения.

На резонный вопрос о том, как такое вообще могло прийти мне в голову, сейчас мне было бы проще ответить от обратного. Поскольку в итоге выяснилось, что я почти угадал, следовательно, косвенно подтверждались слова поверенного о том, что в присутствии Лис у Стоунов обострялась интуиция (я даже заметить не успел, когда мысль о принадлежности к этому славному роду перестала меня удивлять).

Но тогда мне от этого было не легче. Я должен был срочно что-то предпринять – несмотря на то, что меня сковывала странная, несвойственная мне нерешительность – или страх, если начистоту. В тех редких случаях, когда нечто подобное происходило со мной, я, как уже было говорено, просто ожидал, когда ситуация сама сделает за меня свой выбор.

Ждать пришлось совсем недолго. Однажды, после одной из шумных вечеринок мы возвращались домой в моей машине. Я, как обычно, размышлял о том, а не пора ли мне уже полностью отказаться от действия, как такового, и провести остаток жизни в относительно уединенном созерцании (денег на двадцатикомнатную келью с личным поваром и дворецким мне уже хватало). И вдруг Фло очень спокойно произнесла:

– Я хочу, чтобы ты застрелил Луку.

Когда огромный черный «Эскалейд» в час ночи резко и без видимой причины вдруг тормозит посредине Лексингтон-авеню, его хозяин может узнать о своей мамочке-убийце такие подробности, которые даже она сама была бы не слишком рада увидеть в своем полицейском досье. Но я тогда официально числился сиротою, и мне было по боку.

– Что? – спросил я, не обращая внимания на истошный гул клаксонов позади.

– Я хочу, чтобы ты застрелил Луку, – повторила она, но медленнее и четче.

«Дождался», – устало подумал я.

Нажав на газ, я свернул на тихую Пятьдесят вторую и пристроился у обочины.

– Так, крошка. Я даже не буду спрашивать тебя о том, чем он это заслужил. А не буду потому, что мы с тобой прекрасно знаем: когда ты начинаешь строить кому-то глазки…

– Ответь сразу: ты собираешься это сделать?

Помолчав, я осторожно поинтересовался:

– Ты понимаешь, кто он? Чей он сын?

– Мне все равно.

– Тогда спрошу по-другому: учитывая, кто его отец, отдаешь ли ты себе отчет, что прикончив Луку, мне, возможно, придется перебить их всех? Ну то есть натурально – всех до последнего?

– Да, отдаю.

– Отда… То есть ты – да отсохнут и отвалятся мои уши – готова допустить мысль о поголовном истреблении гребанных итальяшек как вида только потому, что один из них не удержался и разок ущипнул тебя за задницу? Ты совсем рехнулась, дорогая?!

Вместо ответа Фло просто посмотрела на меня долгим, задумчивым взглядом, которым обычно заканчивался любой наш с ней разговор, если разговор этот отступал от скрипта, о существовании которого было ведомо ей одной. Меня так и подмывало сказать: «Дай мне десять минут!» – но мы, Чепино, с давних пор славились своей железной выдержкой.

– Хорошо. Дай мне сутки, чтобы все обдумать, ладно?

Фло не ответила. Пока мы возвращались, я опасался смотреть в ее сторону. Мне не хотелось, чтобы она подумала, будто я колеблюсь. У меня не хватило смелости даже на то, чтобы проклинать себя за малодушие – ведь она умела мгновенно улавливать любые перемены моего настроения. В жирных скобках отмечу, что причина моего триумфа на этом фестивале трусости виделась мне тогда вовсе не в согласии обдумать ее чудовищное требование, а в моем отказе прямо сию же секунду начать смертельную битву с одной из самых грозных преступных группировок на Земле!

Не помню, как мы провели следующий день, но ровно в полночь я отключил телефон, попросил ее отключить свой, и посвятил ее в свой свеженький, с пылу с жару, план, в финале которого Сосунок, прикованный розовыми наручниками к Энди и Сэмми умоляет Фло простить ее, но все равно гибнет, изрешеченный моими пулями, а мы с нею оправляемся в Рио тратить деньги, которые я час спустя извлеку из потайного сейфа его отца. Я очень гордился своим планом и только немного опасался, что Фло придет в такой дикий восторг, что ненароком задушит меня в своих объятиях!

Она молча выслушала меня до конца, а потом заговорила. Всех ее слов я не расслышал, потому что их заглушил очень громкий стук моего сердца. Лишь одну фразу я запомнил навсегда:

– Я понимаю. Ты придумал это, исходя из своих представлений о возможном. Но если ты по-настоящему хочешь, чтобы мы оставались вместе, пора бы тебе уже совершить то, что совершить невозможно!

Услыхав эти слова, я пришел в неописуемую ярость. Да как у нее хватило наглости обозвать недостаточно невозможным мой потрясающий план? План, уже невозможный настолько, что он мог бы запросто пастись вместе с табунами банш, василисков, авгуров и грифонов на сочных пажитях грез и наваждений, и который, тем не менее, я вызвался претворить в жизнь ради того лишь, чтобы заставить моего лучшего друга (я сам почти в это поверил) уважить границы ее интимного?! Бросив ей в лицо несколько коротких и хлестких фраз, очищенный от иносказаний смысл которых сводился к единственному вопросу, с самого первого дня не дававшему мне покоя: «Да кто ты, мать твою, вообще такая?!», я выскочил из дома.

Мое решение не возвращаться до утра было тверже пули из титанового сплава, но вдруг мне почудилось, как чья-то тяжелая и холодная рука сжала мое горло так, что я едва мог дышать. Я бросился назад – и увидел, что опоздал. Шкаф, ванная, спальня – везде было пусто. Она ушла, не оставив мне даже клочка бумаги со словами, дарующими пусть не тень, но зыбкий оттенок надежды; она забрала с собой все, включая свой чудесный ванильно-фиалковый аромат, воспоминание о котором особенно упорно преследовало меня два следующих года. Она ушла, и не осталось больше ни-че-го…

Конечно, я пробовал ее искать, но искать было просто негде – мне было известно о ней даже еще меньше того, что было известно год назад. Тогда я мог, по крайней мере, выследить Майки. Я пытался составить список всех мест, которые она любила – но вдруг понял, что просто не знаю – а любила ли она что-либо вообще? Я сутками колесил по городу в поисках знаков – тщетно, ибо я вдруг попал в настоящее царство закостенелого детерминизма, в котором вообще не происходило ничего странного или случайного. Одного за другим я нанял целых семь частных ищеек, но не смог показать им ни одного ее приличного фото – в тот единственный раз, когда я попробовал снять ее, она выхватила у меня телефон и раздавила его своим острым каблуком.

И когда год спустя, проезжая ночью по Фостер Авеню, я вдруг разглядел в толпе знакомое темно-синее платье, мое несчастное сердце едва не выскочило из груди! Чтобы не потерять Фло из виду, я рванул в ее сторону через три ряда, задевая по пути машины, велосипеды и оборванных блюстителей чистоты и без того чистых лобовых стекол. (До сих пор не знаю, что стало с тем моим «Кадди», надеюсь, пострадавшим удалось по-братски поделить его между собой).

Выскочив из машины, я успел заметить, как что-то синее мелькнуло в сотне шагов впереди у поворота на Тридцать восьмую. Когда я добежал до пересечения с Гленвуд-роуд, ее там уже не было. Зато ко мне вновь вернулась моя ясность, которая покинула меня, когда Фло не стало рядом. Теперь я точно знал, что она села в большой темный внедорожник и движется на север, в Гарлем. Поймав такси, я бросился в погоню.

Мне был хорошо знаком темно-синий «Линкольн», что выруливал на безлюдный пустырь между Сто двадцать шестой и Сто двадцать седьмой. Как только я вышел из машины, проницательный таксист надавил на газ и умчался в ночь, обдав меня облаком пыли.

Водительская дверь «Линкольна» открылась, и сначала я увидел хромированное дуло сорок пятого. Затем, с ленцой расправляя свои мускулистые конечности, из машины вылез мой старый приятель Дюбуа Мозес по кличке «Пинки Мо». Узнав меня, и ничуть не удивившись, Пинки прогнусавил:

– Скользкий? Какими судьбами? Приехал обрюхатить черную сестренку – да заблудился?

– Здорово, Пинки. Ты стволом-то зря не тряси, я не вооружен. Кто это у тебя там в машине?

– Она теперь со мной, Скользкий. Греби-ка отсюда, пока цел.

– Ага, Пинки. Считай, что меня тут уже нет. Только сначала поговорю с ней.

– Поговоришь, когда я разрешу. А я никогда не разрешу. Усек?

Похоже, Пинки был настроен воинственно. Я, впрочем, и подавно. Не став вникать в его невнятные идеи про какие-то там разрешения, я сделал быстрый шаг вправо, сместившись с линии его прицела. Теперь между мной и пушкой Пинки находилась трехтонная махина, но для парня, который в одиночку держал углы вдоль всего Монингсайд-парка, это была не преграда. Как только я появился из-за машины с другой стороны, направляясь к пассажирской двери, он уже держал меня на мушке.

– Еще шаг, Скользкий, и твои внутренности попросятся на выход.

Пусть с момента моего первого убийства и прошло всего полтора года, но у меня уже имелась своя собственная стена с охотничьими трофеями. Благодаря манере Пинки обращаться со своим сорока-пяти калиберным «Сигом» я мысленно расчистил на ней место для еще одного скальпа.

Есть два типа стрелков. Одни годами не вылезают из тира, оттачивая свое мастерство стрельбой по мишеням с изображением кого-то очень похожего на Кевина Спейси в том видео, где он сначала шокировал всех своей честностью, а уже потом испытал и заставил задуматься. Узнать этих ребят несложно – они всегда держат свою пушку обеими руками, потому что и без всяких ньютонов знают, что любой ствол при выстреле обладает отдачей и инерцией, превращающими убийство паршивца, которому бог подарил пару крепких ног и голову на плечах, в ту еще нервотрепку.

Пинки же явно принадлежал ко второму типу – тем, кто тренируется, только когда видит перед собой зеркало, в котором крупные блестящие пушки смотрятся более выигрышно, если держать их в одной руке, причем непременно вывернув кисть так, словно они вдруг оказались в Мюнхене тридцать третьего и только что увидели самого фюрера, но так и не нашли в себе духу выпустить из руки кусок тепленькой баварской колбаски.

Ко всему прочему, он явно собирался тянуть с выстрелом до последнего – ведь благодаря Руди Джулиани современный Гарлем совсем уже не то веселенькое местечко, каким он был когда-то. Чтобы немного разрядить обстановку, я сделал быстрый шаг ему навстречу.

На самом деле этот шаг служил иной цели. Он, скорее, обязывал моего противника перестать мешкать и разрядить в меня обойму. Раздался выстрел, и пока его подслеповатая пуля искала себе более легкую добычу, а ствол «Сига» описывал сложные кульбиты в плоскости, параллельной горизонту, все мое тело резко подалось влево и вниз, а правый кулак – вперед и вверх. Пинки выстрелил еще раз, но этот выстрел был скорее результатом острого болевого спазма в паху и уже не мог мне навредить, потому что я находился позади его широченной спины.

Крепко держась левой рукой за нижнюю челюсть, а правой – за копну курчавых волос, я делал с шеей Пинки то, что Фло, сидевшая в трех футах от нас, должна была, просто обязана была и увидеть, и услышать – ведь делал я это только ради нее; вернее, это делали мои руки, пока взгляд мой словно в каком-то мутном кошмаре скакал между аккуратной дыркой в двери на уровне груди пассажира, копной медно-рыжих волос, в неправдоподобном беспорядке разметавшихся с той стороны стекла, и коченеющих горчично-карих глаз, глядящих прямо на меня, но одновременно и куда-то много дальше меня; а сухой хруст ломающихся позвонков Пинки исправить ничего уже не мог.

Фло была мертва.