Это

Глава 31 В которой мною шевелят мои руки

«Ну хорошо, допустим. Допустим, что иногда я бываю немного злым. Пускай даже не так уж и немного. Но спросите себя: „А намеренно ли он зол? Иными словами: „Есть ли в этой злости злой умысел?“ То бишь в конечном счете: „А зло ли злость?“

Каждому, кто посмеет ответить на этот вопрос утвердительно, мне придется напомнить о той искренней и неподдельной радости, которую мы все испытываем, когда читаем заголовки типа: „Обезображенное тело правозащитника извлекли из-под рухнувшего монумента!“; „Сожительница отрезала пенис у матери четверых детей!“; „У эко-активиста нашли холодильник, набитый стейками из человечины!“ Отсюда следует, что злость – один из самых распространенных подвидов чистосердечия. Ну а там, как мы все прекрасно понимаем, совсем уже недалеко и до добра!

И потом: уж кому как не вам, никем не уважаемым недочитателям, на краткий миг вырванным мною из сырой могилы несубстанциональности, должно быть понятно, что эта презренная жизнь, которая в самом лучшем случае обернулась бы для вас очередной заведомо провальной попыткой разделить ипотеку с парнем вроде меня, однажды может так же внезапно и оборваться – как только что оборвалась жизнь этого шмеля, оставившего несмываемый желто-коричневый след на лобовом стекле машины моей сводной сестры Франчески? А раз так, то может быть вместо того, чтобы копаться в вопросах, на которые не ответил бы и царь Соломон, вам следует заранее подготовить себя к вашему последнему выдоху?

Ибо я собираюсь открыть вам одну тайну: не имеет значения, по какой именно причине вам не удастся сделать очередной вдох – будь то аневризма, терпеливо ожидающая, пока ваше лицо не окажется в двух дюймах от вами же заблеванной кучи дерьма в сортире на заправке в Уичито, или шальной выстрел копа, которому в каждом направленном на него пальце мерещится отверстие под пулю сорок пятого калибра. Важно лишь, чтобы умирая, вам не пришлось сожалеть о трусливо упущенных шансах совершить поступок, способный заинтересовать хоть кого-нибудь кроме вашего двоедушного терьера – прокатиться за рулем тачки со змеиным названием, заняться любовью с убийственно прекрасной женщиной или процедить, надменно глядя в глаза всесильному тирану: „Не торопись, приятель, у тебя еще целых две секунды!“

Напрасно вы сейчас ломаете голову, как бы половчее мне возразить. Всю работу за вас давно уже проделали миллионы лодырей, которые днями напролет отираются в чатах, непонятно зачем стремясь завоевать авторитет среди тех, кто никогда не заплатит им за это ни гроша. Насколько я понимаю, все они мечтают произвести некую магическую формулу, оспорить которую не взялся бы ни один из их безымянных критиков; короткий, но всеобъемлющий постулат, вмещающий в себя абсолютно все, что следует знать о мире вокруг нас.

Что ж, если такой и существует, то вот он: смерть неминуемо уравняет героя и труса, скупца и филантропа, жертву и палача, ловеласа и евнуха, мудреца и того поляка по имени Кшиштоф Азнинский, который в один прекрасный день взял и начисто отхватил себе голову бензопилой просто, чтобы доказать своим друзьям: „А вот мне не слабо!“[45]

Да, все это так, и смерть в конечном счете гарантированно обесценит все ваши достижения и победы. Но скажите мне, положа руку на сердце – или что там и куда в вашем призрачном мире кладут, когда предполагается, что лжи в ваших словах будет чуть меньше обычного – разве тот ужас, что вы испытываете, думая о смерти, не обесценивает и всю вашу жизнь? О чем вообще можно рассуждать, если только единицы из вас готовы набраться смелости и подойти к незнакомой красотке в баре? Не из-за страха ли, что она сумеет разглядеть этот страх в ваших глазах, и в ее ответном взгляде вы увидите приговор личине розовощекого сибарита, кое-как слепленной вами из медийных клише и подростковых упований исключительно ради того, чтобы похоронить где-то глубоко внутри себя непереносимую боль потери, одиночества и безысходности?

Именно так страх порождает новые страхи, как отражения порождают новые отражения в финальной сцене жеманного слэшера, снятой в зеркальной комнате. И разве уступая этому страху вы не умираете раз за разом, постепенно переставая ценить жизнь – единственный дар, ради которого вам не пришлось полировать языком промежности у всех чертей из всех девяти кругов преисподней, день за днем утрачивая волю, самообладание и гордость и медленно, но неотвратимо превращаясь в ошметки бесформенной цитоплазмы, обреченно повисшие на аморфном каркасе из похороненных надежд и безысходной тоски, пока настоящая смерть не окажется пустой формальностью, которая лишь закрепит печальный статус кво?

Так может, глупый поляк был вовсе не так уж и глуп? Может, и его глупость, и моя злость суть превратно истолкованная вами запредельная решимость превозмочь первобытный ужас перед небытием, истязающий нас еще с той далекой поры, когда одна крохотная трематода, не желая иметь ничего общего с теми своими сородичами, чьи амбиции ограничивались готовностью закончить свои бесславные дни во внутренностях стегоцефала, выбралась на поверхность смрадного аммиачного болота, воздела к небесам все свои тентакли, псевдоподии и ложноножки и тоненьким мультяшным голоском оповестила мир о своем намерении победоносно замкнуть вселенскую пищевую цепь?

Что, если одна только ваша неспособность преодолеть этот страх и приводит вас к безвременному забвению, которое вы зовете „смертью“ – так же, как все непознанное вы величаете „господом“, а всех, кто вам не по душе, обзываете „республиканцами“? Что, если окровавленная голова поляка, катящаяся по полу на глазах у его потрясенных друзей, равно как и черепа тех, кто еще совсем недавно сами были головорезами, а ныне украшают мой победный тотем – не что иное, как долгожданное предзнаменование скорого воплощения ветхозаветной мечты человечества о достижении вожделенного бессмертия?»

Вот о чем думал я, пока мчался по девяносто пятому шоссе, изо всех сил пытаясь отогнать сон. Третья бессонная ночь подряд давала о себе знать.

– Кстати, всегда пожалуйста, – сказал я, обращаясь к своему бесполезному дублю.

Молчание.

– Не хочешь отвечать – дело твое. Только больше не мечтай, что я еще хоть раз вытащу тебя из неприятностей. Слышишь меня?

И на этот раз он не произнес ни слова в ответ. Я уже начал было закипать, однако, сверившись с навигатором, обнаружил, что до цели нашего путешествия осталось меньше ста миль.

– Ладно. Признаю, что сегодня у тебя был непростой день. Более того – учитывая, что мы пока живы, до нашей маленькой размолвки с мистером Пигги ты держался молодцом. Я сейчас передам тебе управление – до Ричмонда будешь вести сам. Сильно не гони.

Малыш молча принял у меня руль и опустил ногу на педаль газа, но сделал это слишком резко. Четырехлитровый двигатель понес «Мустанг» вперед.

– Эй, полегче, ид…

До бампера старого «Понтиака» оставалось каких-нибудь три ярда, когда машину, управляемую чужими, а потому непривычно нетвердыми руками, швырнуло вправо, где она едва не задела «Бьюик» с тремя подростками на борту. Поравнявшись с нами, те с присущей детворе прямолинейностью выложили все, что думали об этом.

– Если не хочешь, чтобы через минуту эти крысята валялись в канаве с дырками в затылках, извинись и держи машину прямо, – едва сдерживая ярость обратился я к виновнику происшествия.

Джо примирительно помахал подросткам рукой и выровнял «Мустанг». Сделал он это снова молча, издевательски безучастно. Я не ждал от него особой вежливости, но так вот запросто игнорировать меня было уже запредельным хамством! После такого стоило, конечно, отобрать у него тело, а его самого засунуть туда, где пылились без дела мои самые гадкие персонажи вроде Мистера Бромли, добывающего хлеб насущный угрозами публичной дефекации в застрявших лифтах. Увы, но мой наставник строго запретил мне показываться в Клермонте без нормально функционирующего героя.

«Чеп, дружище, а ты вообще работал с парнем хоть где-нибудь еще кроме своей маленькой кроватки с бантиками?» – подражая поверенному, спросил я сам себя.

Да, это прозвучало двусмысленно, но вопрос был задан по существу. Убедившись, что мой подопечный больше не пытается отправить нас на рандеву со своими родителями, при жизни имевшими довольно расплывчатые понятия о ключевых принципах работы денверских светофоров, я принялся вспоминать.

Скоро я пришел к безрадостному выводу: несмотря на строжайшие установки поверенного насчет того, что ограничиваться мыслительной работой над героем решительно недостаточно, все значимые преобразования его личности совершались мною исключительно ночью, в те томительные часы, когда я никак не мог заснуть из-за глубоко укоренившегося во мне бессознательного страха, что мое дыхание внезапно и безвременно прервется. Все, что я успел сделать с ним на физическом уровне, было сделано даже не мной, а доктором Густавом Бельчиком, гениальным хирургом-нелегалом, которого я как-то серьезно выручил на одной подпольной игре в Джерси.

Хорошо, что хоть с этим было все в порядке. Пусть качество единственной фотографии Джо и оставляло желать лучшего, зато результат превзошел все ожидания. Роста мы оба были невысокого – мальчишка выглядел заметно ниже своих сверстников. Видимо, по этой причине он держался преувеличенно прямо, и хотя сам я раньше немного сутулился, работая над Чепом мне уже удалось это исправить. Цвета глаз и волос у нас были примерно одинаковы (серый, шатен). С остальным пришлось повозиться.

Может из духа противоречия, а может потому, что мне больше не хотелось повторять прошлых ошибок и привязываться к моему очередному персонажу, как это случилось с Максом и Чепом, на этот раз я постарался создать свою полную противоположность. Внешность Джо казалась мне довольно заурядной, но я все равно решил сделать его смазливым – ведь красавчики меня всегда бесили. Главное здесь было не перестараться и улучшить только то, что могло измениться за последние шесть лет, не трогая того, что измениться не могло.

Чувство меры позволило мне избежать типичной ловушки сверходержимости красотой, угодив в которую многие превращают себя в нечто такое, что только наметанный глаз герпетолога способен отличить от тритона или очковой змеи. Скальпель хирурга совсем немного поправил мой нос, подбородок и надбровные дуги, оставив нетронутыми разрез глаз и форму скул и ушей. Когда шрамы зажили, я отослал свое фото поверенному – а тот, недолго думая, показал его старухе. Ее судорожные рыдания подтвердили, что я на верном пути.

Эта его выходка казалась безрассудной только на первый взгляд. Бессердечному выродку было прекрасно известно, что старая леди, все последние годы живущая затворницей в своем особняке, страдала от тяжелейшей деменции. Через десять секунд она забыла о своей долгожданной радости.

С биографией малыша дела поначалу у меня шли туговато. Днем мы с Чепом были заняты оттачиванием наших игровых навыков, тренировками по фехтованию, боевому джиу-джитсу и кикбоксингу, стрельбой из всех видов огнестрельного оружия, уроками по сценическому мастерству и всем остальным, что могло пригодиться в нашем ремесле. По вечерам мы допоздна играли в покер или проворачивали сделки. Домой мы возвращались в лучшем случае после двух ночи. Едва коснувшись подушки головой, Чеп сразу отключался и спал часов до одиннадцати. Только после этого я, мучимый бессонницей, пытался хоть что-то сочинить.

Мою задачу сильно облегчило крайне необычное обстоятельство – жизнь реального Джо до определенного момента удивительно походила на мою, хотя и не была такой экстравагантной. Его родители погибли в автомобильной катастрофе в Денвере – моих казнили на электрическом стуле в разных штатах, в разное время и за разные преступления; его усыновила добрая, богатая и набожная тетушка, меня – незнакомец с преступным прошлым и холистическими заморочками; его десяти с половиной лет отдали в католическую школу при иезуитском монастыре – меня в этом же возрасте поверенный устроил в военную академию.

Самым же удивительным совпадением было то, что мы оба сбежали из мест нашего заключения, когда нам исполнилось по четырнадцать – даром, что условия нашего там пребывания казались совершенно несопоставимыми: в его школе учителя-вольнодумцы почему-то единодушно пренебрегали своим освященным Папой правом первой ночи с юными воспитанниками (к такому шокирующему выводу пришли следователи, нанятые старой леди после его побега), надо мною же в моей академии ежечасно глумились все – от преподавателей до первокурсников!

Бесспорная схожесть наших судеб позволила мне воспользоваться одним ловким читерским трюком. Сам я почти ничего не помнил о том, что со мной происходило до десяти, поэтому наделил моего Джо точно такой же особенностью. Это позволило мне избежать самой трудоемкой части процесса, ведь одна только реконструкция его знакомства с Микки Маусом со всеми сопутствующими этому знакомству переживаниями – оторопью, тревогой, бессильной яростью, навязчивым бредом, маниакальной одержимостью мыслящими грызунами, эпилептическими судорогами, безотчетной тягой примкнуть к движению харизматов и потребностью быть похороненным заживо в Садбери, штат Массачусетс, обычно занимала недели напряженной работы.

Остальное, начиная с наших десяти и по сегодняшнюю ночь включительно, я воспроизвел почти досконально, с хирургической дотошностью снижая уровень трэша до безвредных для его рассудка величин либо переворачивая все с точностью до наоборот.

В школе парень неплохо рисовал, и я сделал моего персонажа профессиональным художником – еще и потому, что в более широком смысле сам считал себя таковым. Кому-то может показаться, что намеренно ограниченный мною выбор его натурных предпочтений, не простиравшихся дальше самозабвенного интереса к обнаженному телу, объяснялся лишь скудостью моего собственного воображения, но даже у этого была своя подоплека. Он стремился явить миру бесхитростную прелесть девичьих ягодиц, я же искал в глазах своих жертв мимолетный отблеск девственной непорочности, который знаменует скорую подпись на чеке; он мечтал выразить нежный трепет груди, лишенной покровов пред алчущими взорами любимцев Минервы, я пытался уловить звук биения щедрого сердца, предвкушающего скорое расставание с содержимым каймановых авуаров.

Естественно, я снабдил своего Джо такими же друзьями, какие были и у меня. Правда, в отличие от моих, предпочитавших в часы досуга вести обстоятельные, этически нейтральные беседы о размерах своих цельнолитых дисков и глубине карманов, в которых они собирались пошарить, его друзья не могли ни думать, ни говорить ни о чем ином, кроме членов и кисок. Его подружки, удовлетворенные торопливыми соитиями на несвежих простынях, куском вчерашней пиццы и мелочью на автобус не шли ни в какое сравнение с моими, требовавшими, чтобы их оргазмы эпичностью превосходили «Полет Валькирий», устрицы извлекались из садков на Лазурном берегу перед самой подачей к столу на Мэдисон Авеню, а раскраска их «Гольфстримов» менялась не меньше четырех раз в год соответствии с изменчивыми прихотями Донателы Версаче.

Единственное, в чем мы разнились принципиально – у реального Джо никогда, насколько я знал, не было наставника, подобного моему. Придуманный мною образ отца Тартальи, вобрав в себя лучшие черты поверенного, был лишен того, что несколько омрачало наши с ним отношения – его совершеннейшей, подчас абсолютно невыносимой бесчеловечности…

– Да пошел ты, тупая деревенщина! Езжай домой и трахни свою собаку – а потом насри на нее!

Это уже начинало утомлять. Пока я был погружен в воспоминания, мои язык и рука опять воспользовались околокаминным старческим словоблудием рассеянного хозяина и теперь жили отдельной жизнью, грозившей всем заинтересованным новыми испытаниями. Вряд ли тот, кому предназначались эти ужасные слова – а это был водитель фуры слева от меня – мог расслышать хоть что-нибудь, но сопроводивший их жест с участием одного из моих пальцев не оставлял ему выбора. Мстительный провозвестник рецидива имперского величия крутнул руль вправо, и тяжелая махина устремилась в мою сторону.

Мне оставалось только одно: необходимо было как можно быстрее ускориться, потому что затормозить я не мог – в двадцати ярдах позади маячил бензовоз. А еще я не мог надеяться, что мой напарник справится с этой задачей самостоятельно. Решительно взяв управление на себя, я ударил по педали газа. Точнее сказать, собирался ударить, потому что у меня не вышло не только взять управление на себя, но даже хотя бы просто пошевелить этим дурацким пальцем!

– Дави на газ! Ускоряйся, проклятый ты кусок дерьма! – заорал я – мысленно, потому что и язык мой больше мне не подчинялся!

Но змееныш из одной только строптивости решил поступить ровно наоборот и со всей силы надавил на тормоз. Передние колеса заклинило, и машину понесло юзом в сторону обочины.

В подобных ситуациях я всегда заставлял себя держать глаза широко открытыми, чтобы не дать смерти застать меня врасплох. Сейчас же они были крепко зажмурены – и не по моей воле! Я съежился в ожидании неминуемого удара, огненной геенны, туннеля и яркого света в его конце, но ничего из этого не услышал и не увидел. «Мустанг» протащило еще ярдов пятьдесят, пока он окончательно не остановился, зарывшись правым колесом в гравий. На мои уши обрушилась целая симфония из тормозного скрежета и истошного воя двух мощных клаксонов – и все стихло.

Когда мои мятежные глаза осторожно приоткрылись, первым делом я обнаружил слева от себя неподвижную фуру, поставленную так, чтобы я не мог объехать ее спереди. Затем я перевел взгляд назад и понял, что единственный путь к отступлению перекрыл бензовоз. Только после этого до меня дошло, что я снова могу управлять своим телом. На горе беспечных охотников в силки на тетерева оказался пойман леопард!

Приходилось признать, что вину за произошедшее в ближайшие минуты следовало целиком возложить на меня одного. В свое время я поленился предупредить малыша о некоторых аспектах классовой борьбы – в особенности же о весьма специфическом влиянии на незрелые умы народных масс устремленного ввысь среднего пальца. Досадный пробел был твердо намерен устранить приближавшийся к машине приземистый, но весьма крепкий пролетарий с ломиком в руке.

– Эй, братишка, дай знать, если помощь потребуется! – донеслось сзади, из бензовоза.

– Не потребуется, друг. Тут дел на раз, – самоуверенно ответил «братишка».

– А теперь смотри и слушай: то, что сейчас случится с очередным «милым человеком», навсегда останется на твоей совести! – обратился я к Джо, неторопливо выходя из машины и направляясь навстречу коротышке.

– Да, не стану спорить. Учитывая, что ровно одиннадцать секунд назад я заявлял нечто противоположное, это попахивает лицемерием, – продолжал я, легко уклоняясь от первого выпада неприятеля, – но лучше прослыть лицемером, чем пренебречь моими обязанностями ментора и педагога. – Ломик упал на землю, выбитый хлестким сайд-киком. – Потом, не на лицемерии ли зиждутся все мало-мальски важные социальные институты – родительство, семья, образование, право, мораль, религия, экономика, государство? – Коротышка выхватил из-за пояса тесак и бросился в отчаянную атаку. – Что с нами будет, если какой-нибудь колдун, – я перехватил руку с ножом и ударом кулака по запястью повторно обезоружил нападавшего, – с помощью злых чар навсегда избавит мир от лицемерия, а заодно от ханжества и притворства? Я скажу тебе, что будет: разом обрушатся главные столпы существования нашей цивилизации, – меткий удар в челюсть дезориентировал противника, – но что еще хуже – пошатнется весь инвариантный континуум, – два лоу-кика по голеням обездвижили врага, – объединяющий в единое целое беспредельное разнообразие взаимообусловленных отношений между всеми индивидуально-множественными формами бытия, – серия коротких ударов по корпусу заставила недруга отступить с беспомощно обвисшими руками, – и наш мир превратится в дымящуюся кучу гниющих помоев, в которой будут резвиться такие вот навозные жуки в клетчатых рубашках без рукавов, нагоняя страху на безобидных тихонь вроде нас с тобой своими ломиками и тесаками! – и стремительный удар ногой с разворота отправил любителя острых предметов и ощущений на гравийный настил ринга.

Разобравшись с гномом, я повернулся к водителю бензовоза, пассивно наблюдавшему из кабины за ходом схватки. Наши взгляды встретились, и его союзнические обязательства были тотчас аннулированы. Бензовоз проворно сдал назад, освобождая проезд.

– Видишь? Вот так и должна выглядеть решенная проблема, – назидательно проговорил я, садясь в машину. – Очередной буян получил в хрюкало, путь свободен. Но велика ли вероятность, что такого больше не повторится? Короче, за руль я тебя сегодня больше не пущу, а там видно будет.

В который раз за сегодня Джо ничего мне не ответил. Забегая чуть вперед, скажу: тогда у меня еще оставался мизерный шанс предотвратить все те ужасы, что случились потом. Достаточно было вспомнить о странном поведении моего героя с первой же минуты нашей встречи в кафе. За все это время он не сказал мне ни слова, не отпустил ни одного едкого комментария по поводу того, о чем его амплуа эксцентричного скомороха просто не позволило бы ему промолчать.

Уже после стычки в кафе я должен был спросить: «Сынок, а почему мое внутреннее ухо до сих пор не улавливает никаких признаков снобистских причитаний по поводу страшной душевной травмы, которую я нанес этому погонщику свиноматок? Ведь даже я признаю, что немного с этим перестарался?»

Но что бы я там себе ни воображал, у парней, которые запросто мечут банк тяжеленными каменными скрижалями вместо обычных игральных карт были на мой счет совершенно иные планы. «Пять» – равнодушно произнес мой сонный ангел-хранитель, глядя в свой лорнет без диоптрий на то, как немеющими руками я заводил двигатель и включал заднюю передачу. «Четыре» – в зеркале заднего вида я вдруг увидел отражение незнакомых серых глаз. «Три» – все еще не желая смириться с тем, что игра проиграна, я начал отчаянно биться внутри своего непослушного тела, тщетно пытаясь вернуть себе управление. «Два» – машина совершенно уже без моего участия выехала обратно на шоссе и быстро набрала скорость. «Один» – «Нет!!!» – заорал я что было силы, но мой крик, когда-то способный разом остановить утреннее движение по Бруклинскому мосту, был предательски жалок и как-то сразу канул в зыбучую нутряную трясину.