Это

Глава 16 Которую не всякий дочитает до начала

Закричав, я открыл налитые свинцом веки – и быстро закрыл их. Меня ослепил испепеляюще-яркий свет, бивший прямо в глаза. Я сжал руку, надеясь нащупать рукоять меча – ведь это означало бы полную перезагрузку всего, что происходило с момента моего утреннего пробуждения. В руке ничего не оказалось. Я полежал некоторое время, удрученно прислушиваясь к невнятному шуму, издаваемому, судя по всему, большим количеством людей.

Вот вам неплохой пример того, как низко может пасть человек моего ума и моей воли, если прижать его как надо, без дураков: мне пришло в голову, что свет и голоса я вижу и слышу потому, что лежу на анатомическом столе, а вокруг моего вскрытого тела собралась группа студентов-медиков, восхищенно мычавших при виде идеальной симметрии моих обнаженных ребер!

Вторично открыв глаза и прикрыв их рукой, я с облегчением понял, что свет исходил от юпитеров, стоявших на треногах вокруг небольшого полукруглого помоста, посредине которого я нашел самого себя, лежащего на тканной кушетке – живого, невредимого и полностью одетого.

Над помостом располагалось десятка полтора рядов со зрителями, которые, соответственно, и издавали этот шум. Рядом с изголовьем кушетки в мягком кресле, закинув нога на ногу, сидел невысокий мужчина в блестящем лиловом костюме и со стетоскопом на шее. Лицо покрывал толстый слой театрального грима. Приглядевшись, я все же узнал его – это был поверенный!

– Мистер Келли?! Где мы? Вы что, доктор?

– Приходится, Джо, приходится. Сам понимаешь, маленький городок – чем только не занимаюсь… Не поверишь – однажды даже роды принимал!

Зрители радостно засмеялись и зааплодировали.

– И как, удачно?

– Не сказал бы. Но я же и не доктор, в конце концов…

Зал опять зашелся в неудержимом хохоте и бурных аплодисментах. Похоже, поверенный был их любимцем.

– Может, тогда расскажите мне, что здесь происходит?

– О, это, пожалуй, будет слишком сложно объяснить…

– А вы попробуйте – удивитесь, насколько я мозговитый.

Публика принялась неодобрительно гудеть и перешептываться. Поверенный вытащил из кармана пиджака колоду карт, снял верхнюю и щелчком запустил ее куда-то над самым моим лицом. Я повернул голову и увидел с другой стороны от моей кушетки столик со стоящим на нем ярко-желтым цилиндром, в который он, видимо, и метил. Следующая карта, попавшая точно в цель, подтвердила мои предположения.

– Меткость и еще раз меткость – вот девиз любого доктора… Да, с удовольствием растолкую… Но для начала расскажи: что там тебя еще беспокоит?

– Ну, это просто: больше всего меня беспокоит то, что я вообще не понимаю, где я, и что здесь происходит…

– Хм, неплохо… А как там у тебя с этими… отцом и матерью?

– Прекрасно! Замечательно! Я их не помню! Поражаюсь вашей осведомленности… мне ведь было всего три года, когда они… а вы не могли бы перестать это делать? — нахмурился я, провожая взглядом еще одну карту.

Зрители снова недовольно заворчали.

– Не мог бы, Джо. Я лишь пытаюсь показать тебе, что все эти карты никогда не были, и никогда не станут чем-то иным, нежели частями одной колоды…

– Так, стоп. Странный вы доктор какой-то…

– Ну, лицензии у меня нет, если ты об этом.

– Как же им должно быть сейчас стыдно! Еще раз повторяю: что здесь творится-то?

Зал загудел еще сильнее.

– Даже не знаю, с чего начать…

– Начните с самого начала. Мало кому известный, но довольно эффективный прием.

– Ну, раз ты настаиваешь… В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все через Него начало быть…

– У-хо-хо-о-у! Давайте-ка полегче, приятель! Я только спросил, как мне пройти от Сороковой до Центрального парка, а вы сразу про то, как добраться до гребанного Эдема! Скажите лучше сразу: эта история каким-либо боком сможет привести нас к подпрыгивающим до потолка голым красоткам?

– К этому и веду, потерпи… Потом Слово превратилось в слова, слова в образы, а из образов составились сюжеты. И в результате ты имеешь дело с чередою образов, самих по себе не особо много значащих, которые ты соединяешь с помощью некоего произвольно выбранного тобою же сюжета. Тем самым…

– Вы всерьез думаете, что все это что-то объясняет?

– Ладно… Если по правде, то вот как обстоят дела: последние две тысячи лет на земле существует тайный орден, хранящий страшную тайну — Иисус никуда не возносился, а продолжает находиться среди нас, принимая разные обличия, рождаясь и умирая снова и снова…

– …ага, и как раз сейчас Верховные жрецы определяют, кто это? А я пока только на первой базе в игре на выбывание между мной и семью другими претендентами? Нет уж, спасибо. Если выиграю, придется объяснять тупой шалаве Грете, чем мне насолила плодоносящая смоковница. Вперед, продолжайте ваш космологический лепет…

– Хорошо… Так вот: эти образы по самой своей сути пусты и лишены смысла, но придуманный тобой сюжет…

– «Ты с умом и со свечкой к нему подступай…»[19] – глубокомысленно процитировал я, стараясь ни на шаг не отставать в этой увлекательнейшей полемике.

– …но придуманный тобой сюжет делает реальным то, что реальным не является. Пока понятно?

– Понятно, что каждая из этих букв по отдельности вроде бы кажется знакомой, но когда вы соединяете их в слова… А может попробовать их местами поменять, тогда…

– Ладно, давай так: никакие сюжеты или истории не могут существовать сами по себе, потому что предполагают обязательное наличие автора, верно?

– Вбалрастин сиус ррржи пачекафлюкр… – ой, простите, – навеяло! Продолжайте…

– Теперь попробуй сделать вот что: убери свое авторство из чего угодно, что ты воспринимаешь. Отдели вещь от истории о ней. Что получится?

– Что?

– Да ни черта не получится! Абсурд. Нонсенс. Отсутствие истории лишает существование любой вещи всякого смысла. Иначе говоря, без сюжета никакая вещь существовать попросту не может!

– Переводя на язык нормальных людей, вы полагаете, что вещь не может существовать объективно, потому что любая история о ней обязательно будет субъективной? – осведомился я с тонкой улыбкой.

Но поверенный оказался не лыком шит:

– Я прекрасно знаю, Джо, как ты любишь до поры изображать недоумка, чтобы в нужный момент поразить своей прозорливостью и таким нехитрым образом добиться контроля. Метод избитый; примерно так же брюхастый увалень с задней парты разводит на секс красотку-отличницу. Ты можешь сколько угодно кидаться умными фразочками, но я имел в виду нечто куда более конкретное: если у вещи нет истории, то она не может существовать физически!

– Ну вот, приехали, – расстроенно сказал я. – Только что гулял себе по лесу, цветочки нюхал, а теперь придется где-то искать несуществующую бригаду скорой помощи, чтобы помешать несуществующему шизику причинить себе и окружающим несуществующий…

– Да, не может. Хотя бы потому, что само «физическое существование» – это еще одна история твоего же авторства! Отсюда следует, что лишь голый факт твоего восприятия и есть единственная реальность. Я называю это восприятие безличностным самосознанием…

– Почему «безличностным»?

– Потому что не существует личности без истории об этой личности, – терпеливо растолковал поверенный. – Вернее, так: твоя личность, Джо, – это набор историй, соединенных нами между собой по хронологическому принципу; историй, подавляющее большинство которых описывают нечто находящееся или происходящее где-то вовне твоего ума. По сути же все эти истории были банально выдуманы, причем выдуманы именно тобою. И они, эти истории, стали затем поглощать все твое внимание без остатка. И в то же время – и это самое необъяснимое! – все они суть не что иное, как напоминания от твоего безличностного самосознания о необходимости возврата к нему.

– Что-то типа знамений?

– Да какие к черту… – рявкнул было он, но быстро взял себя в руки. – Нет, не знамений. Я имею в виду, что абсолютно все слова и все образы, а также любые звуки, мысли или даже целые сюжеты, которые возникают в потоке твоего сознания, являются такого рода напоминаниями.

– Все, включая задницу Ники Менаж?

– Совершенно верно – все, включая упомянутую тобой часть тела этой незнакомой мне юной леди. Прошу прощения, что сразу не воспользовался привычными тебе метафорами, Джо, но для каждого из нас существуют свои собственные значимые напоминания, так что…

— Ну слава тебе, господи! Не представляю, как бы я возвращался обратно к своему безличностному самосознанию, если бы не задница Ни… Вот только вижу здесь одну загвоздку: если это самоосознание такое безличностное, то зачем же тогда хотеть к нему возвращаться? Лично мне?

– А ты считай это новым уровнем свободы. Твое безличностное самоосознание вполне способно проявиться и как личность, хоть на самом деле и несуществующая – ты же просто не можешь ею не быть. Улавливаешь разницу?

– Улавливаю. Видите ли, наукой и, в частности, наукой, именуемой «клиническая психиатрия» подробно описаны случаи веры в подобные иррациональные…

– Твоя наука основывается на столь же иррациональной вере. Например, на убежденности в существовании некого микроба-прародителя, который однажды вдруг почему-то преисполнился решимости пройти все круги ада эволюционных преобразований, чтобы превратиться в кретина с зажатым в зубах куском пиццы, глазеющего на то, как парни с мячом пытаются утвердить свое мнимое превосходство над парнями без мяча, но с точно таким же набором узко-специфических навыков!

Зал покатился со смеху.

– Технично травите. Прямо-таки мой стиль.

– Ну, а чей еще? Это же твоя история, болван! В которой ты удивительным образом до сих пор не смог разглядеть своего авторского почерка.

– Убей, не пойму, что вы…

– А чего непонятного? Ты провозгласил эмпиризм своим кредо, но не видишь прямой связи между случившимися в последние дни «чудесами» – включая, кстати, и так называемую «сделку с жиртрестом» – и пестуемой тобою надеждой на то, что твои чары юродства и инфантильности как по волшебству помогут тебе оплачивать счета. Из нас подобные иллюзии вышибали еще в яслях. Впрочем, позволь мне продолжить.

Итак, твое безличностное самосознание оставляет неисчислимые зацепки, прямо ведущие к состоянию, в котором любые так называемые бинарные оппозиции – «большое» и «малое», «хорошее» и «плохое», – воспринимаются едиными и нераздельными. Возврат к этому состоянию превратился в давно забытую тобой задачу. Вспоминание этой задачи вкупе с методами ее достижения олицетворяют твое мужское начало. Мудрость, или женский аспект этого единства, фактически никогда от него не отделявшийся, смягчает, питает и лелеет это мужское начало, чтобы в союзе с ним вновь слиться с тем самым бесконечным самосознающим…

– …и где-то ближе к концу этого бессмысленного словоизвержения летающие без трусов психованные девушки… Хотя погодите-ка… Мне показалось, или в этой куче гуано наконец обнаружилось рисовое зернышко смысла? Не пытаетесь ли вы намекнуть, что моя цель – слиться с Лидией? Если так, то часа три назад я уже чуть было не слился с нею, и если бы не вмешалась охрана, мы бы…

– У меня к тебе два вопроса. Первый: ты действительно думаешь, что от тебя ждут достижения какой-то определенной цели?

– Последовательность! Уж вас-то в ней точно не упрекнешь! Помните, как четыре секунды назад вы что-то там пели о давно забытой задаче?

– Ну, это как раз одна из тех задач, которые не решить, если не уметь отличить задачу от цели… Вообще, знаешь что? А может, это тебе как раз и следует делать? Может быть, в этом твоем маленьком персональном путешествии из конкретного в абстрактное тебе стоит перестать выбирать вовсе? Просто плыть по течению, соглашаясь с выбором, который ситуация делает за тебя? Может, это вообще единственно возможный для тебя способ снова занять свое законное место в самом центре мироздания, не позволяя глупым мыслям о собственной значимости стать твоим фетишем, а тем более чьей-то религией? Для начала попробуй достичь цели не пытаться ничего достичь!

– …и карета снова превратилась в тыкву, смысл исчез в бреде собачьем… Ладно… Что насчет второго вопроса?

– А второй, не менее важный вопрос звучит так: ты когда в последний раз занимался любовью, а не просто сексом?

Я замолчал, размышляя над его словами. У меня опять возникло ощущение, что кто-то или что-то, прячущийся или спрятанное глубоко внутри моего тела, прекрасно понимает все, о чем говорил поверенный. Но я был задет осведомленностью старикашки в моих, как выражались наши чопорные предки, альковных делах. Это действительно всегда был секс: иногда страстный, иногда грубый, иногда азартный; изощренный, извращенный, веселый, скучный, обалденный, никакой – но определенно ни с кем и никогда у меня это не было чем-то таким, что можно было бы назвать «занятиями любовью»!

– Хорошо, парень, попробуем еще раз… – сказал поверенный, выждав некоторое время, и указал на ряды зрителей: – Посмотри на этих людей и скажи: что ты видишь?

– Что я вижу? Я вижу кучку имбецилов, которые радуются любой ерунде, что вы бормочете, и хлопают чаще, чем отсталые детишки в цирке, стоит на табло зажечься слову «аплодисменты»…

– Буууууу… – взорвался зал.

– Дело в том, малыш, что нет у них там никакого табло. Возможно, поэтому они так и реагируют… А теперь задай себе вопрос – кто все эти люди?

– Кто, кто… ясно, кто: это вконец опустившаяся маргинальная шпана, которой однажды приходит письмо с приглашением прийти на помойное местное телевидение и продемонстрировать всему миру печальные последствия своей умственной деградации; а дальше их рассаживают так, чтобы концентрация белизны не нарушала отраслевых стандартов гватемальских сборщиков цитрусовых, добавляют дружелюбного пакистанца и ветерана-колясочника, чтобы показать, что мы все поняли и сожалеем, но ничего не забудем и не простим, а также малый студийный сет из жирухи-лесбиянки, трансвестита, карлика, человека-енота, мальчика без ушей и женщины со свистком вместо носа – и единственное, чего от них требуют – это гоготать некстати и…

– Бууууууууууууууу… – буквально взвыли зрители.

Складывалось впечатление, что публика была намерена придираться ко всему, что бы я ни говорил!

– Видишь – ты им не нравишься. А это, кстати, довольно странно, учитывая, что они – это ты.

– Все они – это я? И что же натолкнуло вас на такую бесподобную мысль?

– Всего лишь неоспоримый факт, что все они, включая, кстати, и меня – лишь фантомные образы в твоем уме. Ты, конечно, можешь предположить, что эти образы рождаются по неким объективным, не зависящим от тебя причинам – да вот только на чем основаны эти предположения?

– Знаете, помня о ваших сединах неудобно вам такое говорить, но вы сами-то понимаете, что несете?

– То, о чем я говорю, не так уж трудно понять. Посмотри вокруг повнимательнее. Не замечаешь ничего необычного?

Я огляделся. Ничего сверхъестественного: юпитеры, студия, зрители, операторы с камерами. Переведя взгляд направо, на полях цилиндра я обнаружил крошечного отца О’Брайена, который, тяжело дыша, подпрыгивал и ловил карты, отправляемые ему поверенным, и кидал их в шляпу. Я поднял свою покрытую редкой серой шерстью заячью лапу, унизанную массивными золотыми перстнями, и внимательно осмотрел ее. Пожалуй, все это было немного необычно, но несомненно реально!

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду следующее: все, что ты видишь, слышишь, осязаешь – суть эфемерные образы в твоем уме. Тебе кажется, что эти образы – отражения подлинных явлений, с которыми якобы вступают в контакт твои органы чувств, но ты отказываешься признавать очевиднейшую вещь: твои органы чувств, твой мозг и твое тело – фактически точно такие же образы! И ты не можешь выйти за пределы этих образов хотя бы потому, что неосознанно подгоняешь их под свои ожидания.

Для примера давай рассмотрим твое поведение прямо сейчас – ведь только этим и следует заниматься – всего остального либо уже не существует, либо еще не существует… Так вот: ты только что увидел нечто невероятное, нечто, что не укладывается в рамки твоих представлений о мире. И что же ты с этим сделал?

– Что?

– А вот что: ты попытался низвести это невероятное до уровня естественной для тебя заурядности! «Немного необычно, но несомненно реально»? Это ты о духовном лице ростом в три дюйма? Серьезно?

– Вы что, тоже его…

– …Или с теми же зрителями: ты явно считаешь себя непризнанным гением и полагаешь, что всех остальных твоя гениальность должна жутко бесить. Не потому ли эти люди и ведут себя так, как ты от них и ждешь, что на самом деле все они – всего лишь фантомные проявления твоих ожиданий? Не осознавая этого, ты делишь все воспринимаемое на то, что доказывает твою гениальность, и то, что пытается ее опровергнуть. Первое ты гордо принимаешь, со вторым немедленно вступаешь в конфронтацию. Это, если ты еще не понял, я объясняю принцип, в соответствии с которым ты выстраиваешь сюжет своей реальности.

– А в чем тут проблема? Если бы не этот, как вы его называете, «сюжет моей реальности», разве не пришлось бы мне стать одним из ваших постоянных пациентов? Или ваших докторов – в зависимости от того, как распределяются роли в этом…

– Проблема тут в том, что если бы не было сюжета, эти образы проявились бы в своем естестве – совершенно пустыми и лишенными смысла. И тогда бы ты снова постиг самую суть реальности. Не к этому ли ты и стремишься?

– Да? А что, к этому?

– Полагаю, что это тебе самому должно быть виднее. Но давай предположим, что это так – тогда, в первую очередь, тебе следует выйти за пределы не конкретных образов, а всего сюжета целиком. Который на мой профессиональный взгляд – как доктора, я имею в виду – строится на упорном отрицании, что в основе так называемой «реальности» лежит история, тобою же и выдуманная.

Перефразирую в понятной для тебя форме: реальность – нечто вроде гигантского супермаркета, где есть абсолютно все, но ты ведешь себя так, будто опасаешься, что стоит тебе нарушить обезжиренный, обессахаренный и обезглютененный список, которым снабдила тебя твоя злокозненная жена, – и с этого момента твоих детей будет воспитывать ее диетолог по имени Гвидо.

Здесь старик дал маху. Напрасно он полез туда, где я съел всех собак, которые имели глупость размахивать у меня перед носом своими несуществующими хвостами! Я наконец-то вспомнил, что уже пару раз вел схожий спор со своим наставником, отцом Тартальей, и поэтому изучил в нем каждый закоулок:

– Интересно, чем вы были заняты, когда в школе рассказывали про устройство человеческого глаза? Небось, камнями кидались в чернокожих? А могли бы много интересного узнать: как свет отражается от объекта, проходит сквозь хрусталик и попадает на сетчатку, где…

– Ни логичность, ни даже вроде бы исчерпывающе доказанная обоснованность этого объяснения вовсе не делает его истинным. Вся эта логика и все доказательства опираются на одну единственную, но увы, всецело ошибочную предпосылку: все, что находится «снаружи» твоего хрусталика – это объекты, существующие где-то вне поля твоего ума. Но кто установил эту границу? Ты думаешь так только потому, что вроде бы неспособен создавать или изменять эти объекты без помощи определенного набора инструментов. А давай на секундочку предположим, что эта неспособность была основана исключительно на твоей убежденности в том, что это невозможно – и тогда…

– Однако логика, – нетерпеливо перебил я его, – а это, между прочим, такая штуковина, которую некоторые из нас хорошенько изучили в промежутке между рождением и появлением коренных зубов – логика подсказывает нам, что если все без исключения считают реальным совершенно одно и то же – значит это одно и то же существует объективно! Причем независимо от того, верите ли вы лично в его существование, или нет – говорю вам как ваш друг!

– Вообще-то, если в выдуманной тобою истории некоторые группы тобою же выдуманных существ предпочитают считать реальным один и тот же весьма и весьма ограниченный набор из бесконечного количества всевозможных образов, это говорит лишь о твоей собственной ограниченности – и ни о чем другом…

– А что насчет животных, многие из которых все почему-то никак не могут покинуть совсем не иллюзорные для них загоны, в которых они были заперты людьми? Они-то как стали частью этого консенсуса? С их знанием английского? И почему они просто не слиняют оттуда, растворившись в своем собственном наборе образов, выражаясь вашим дурацким языком?

– Видишь? Мало того, что ты не понял ни слова из моего объяснения, так ты еще и считаешь этот консенсус вербальным. А ведь это было бы глупостью, даже если не брать в расчет, что все эти существа населяют выдуманную тобою реальность! Где, кстати, если что у тебя и работает безупречно, так это негласная система поощрения за «жизнь в реальном мире» и порицания за ее противоположность, так называемую «духовную жизнь». Один из легко угадываемых принципов того, как образуется твой консенсус…

Я сразу вспомнил одного своего приятеля Патрика, его немытую дредуированную голову, штаны в полоску, в промежности которых поместилось бы семейство хорьков, его грабли с обгрызенными ногтями, обмотанные «веревками с благословениями», брезгливое выражение, с которым он просил заплатить за его сэндвич с тофу, и подумал, что простого порицания здесь было бы недостаточно. Парочка московских туристов и четки, густо смазанные «Новичком» – вот что требовалось в данном…

– Кстати, – прервал мои размышления поверенный, – ответь вот на что: скажи, откуда мне может быть известно, что ты постоянно разговариваешь со своими «читателями», которых нет – и уверяю, уже никогда у тебя не будет?

Я смутился. Привычка общаться с воображаемыми читателями моего пока еще даже не запланированного романа появилась у меня в ту пору, когда я проглатывал примерно по миллиону книг в год, пытаясь утопить каждого встречного иезуита в потоке моего саркастического красноречия. Но я также знал наверняка, что никому не рассказывал о…

И вдруг до меня наконец дошло, что он пытался мне объяснить!

– Дьявольские угодники… вы тут что, втираете мне, что я сам выдумал все это?! Твердь небесную и земную, насморк, Европу, черепах, моего издателя Рональда вместе с этими всех уже доставшими (…), сами (…), «Роллинг Стоунз», реминисценцию – чем бы, черти б на нее нагадили, она…

Как раз в этот момент и произошло то, в чем нас так долго убеждали припадочные дети, приклеенные к шедеврам мировой живописи: на планете внезапно закончился воздух!

Когда мне удалось нацедить достаточно для следующей фразы, я сдавленно прошептал:

– Хотите сказать, что в начале был… я?

– Господи, – с облегчением выдохнул поверенный, – а то я уже начал подозревать, что ты у нас совсем дурачок!