Это

Глава 48 В которой подо мною сгущаются тучи

К дому я приближался, никуда не торопясь, хотя и мог оказаться там намного быстрее, чем это позволяла сделать световая скорость. Не торопился я потому, что знал – меня там уже ждали.

Мне было любопытно, что придумают священник и поверенный, чтобы я не смог снова подобраться к ней. В том, что они попытаются это сделать, я не сомневался. С другой стороны, было бы честно дать им побольше времени, чтобы они могли подготовиться.

– Назовем это благодарностью, пусть и непонятно за что. А раз непонятно, то давайте-ка лучше теперь вместе подумаем о вашей участи, – негромко произнес я, зная, что они меня слышат.

И само собой, слово «участь» не могло не натолкнуть меня на мысли о геноциде. Я тут же принялся вспоминать, что на этот счет было сказано в толстых пыльных книгах, которые постепенно перемещались на самые дальние, самые запыленные полки моей памяти.

«Что-то там… парам-пурум… „…и был град, и огонь между градом…“ Нет уж, дружище, между огнем и градом придется выбирать; либо уже давай совсем отменим законы физики, и тогда… – Я представил, что означает это «и тогда», и решил пока с этим не спешить. — Уж точно ничего хорошего», – заключил я, предпочтя обойти молчанием вопрос о том, есть ли что-нибудь хорошее в самом геноциде!

Дом казался неприступной крепостью. «Так вот зачем вы сделали его похожим и на церковь, и на замок», – подумал я. Мне было приятно, что разрозненные кусочки постепенно складывались в цельную картину.

«Облака изливали воды, тучи издавали гром, и стрелы мои летали», – воплотил я в мысль только один из миллионов образов, что роились у меня на уме, потому что решил до конца отработать тему смертоносных осадков. — Чтобы добру зря не пропадать, – вслух сказал я.

Небо мгновенно заполнилось тяжелыми свинцовыми тучами. Где-то вдали громыхнуло.

– А молнии – они вот здесь, родимые! – с теплотой растолковал я дому, глядя на него сквозь узкий просвет между большим и указательным пальцами, между которыми проскакивали миниатюрные электрические разряды.

Дом не ответил. Я ничуть не сомневался, что он тоже состоит в их шайке.

– Приму твое молчание за приглашение войти! – весело крикнул я ему, приземлился рядом с беседкой и начал неторопливо подниматься по склону холма.

Несмотря на то, что даже вдыхать и выдыхать мне приходилось с осторожностью – настолько окрепла моя убежденность в том, что сделав это слишком резко, я могу изменить порядок, нарушать который пока не стоило – я чувствовал, что дом был намерен сопротивляться до конца.

Миновав галерею, я прошел в столовую, снова ставшую молельным залом. Он был живым и полным тех особых трепетных вибраций, которые отличают намоленные места. Распятия и иконы, что я вчера нашел в комнате Джо, были аккуратно развешаны на стенах. Вся прочая утварь лежала на покрытых парчой столах перед хорами. А еще я почувствовал, что здесь обитает сила, пока что мне не подвластная; сила, которая обязательно попытается меня уничтожить, если я не буду осмотрителен!

Отец О’Брайен ожидал меня, стоя посредине притвора. Я попытался прочесть его мысли, но он легко спрятал их от меня.

– Ты все-таки вернулся, – спокойно проговорил священник. – Хочешь исповедаться?

– Не исповедоваться я сюда пришел – но исповедать, – ответил я, – не каяться, но воздавать. По заслугам, или без. Если придется.

– Похоже, тебе кажется, что со своей новой ролью ты освоился. Вот только с какой именно?

– Скажем так: я буду решать, что ты должен делать и какие слова произносить; а то, о чем тебе надлежит при этом думать, тоже можешь оставить на мое усмотрение. Где она?

– Ты ее больше не увидишь.

– Разве я спрашивал о разрешении? Уйди с дороги, пономарь. Я знаю, что она здесь. Клянусь самим собой: я все вверх дном переверну, но найду ее!

– Я вижу, как ты изменился, Диего. Но неужели не чувствуешь, что в этом доме твои трюки бесполезны?

– Тебе потому так мнится, что ты и понятия не имеешь, что припрятано в моем рукаве, – ответил я и легонько пошевелил пальцами.

Скамьи, стоявшие безупречно ровными рядами, задрожали, медленно поползли в стороны – и вдруг, сорвавшись с места, с оглушительным грохотом врезались в стены, превратившись в груду щеп. Запахло старым деревом.

Священник вовсе не выглядел испуганным.

– Если помнишь, я недавно уже говорил твоему отцу о том, что ты умеешь только крушить. А ведь этим скамьям было больше трехсот лет!

– Жалкая попытка впечатлить того, кто выдумал и эти, и любые другие скамьи. Ах да, забыл упомянуть про стулья, отцовство и летоисчисление!

– Лучше уходи, пока цел. Не ты один здесь умеешь выдумывать…

Я развел сжатые кулаки в стороны, и все распятия и кресты спрыгнули со стен и повисли, угрожающе направив на священника свои смертоносные, остро отточенные основания.

– Вот как? – иронично улыбнулся тот. – «Я сотворил кузнеца, который раздувает угли в огне и производит орудие для своего дела – и я же творю губителя для истребления»?

Я не успел придумать достойный ответ, потому что священник поднял свои руки ладонями вверх и развернул все кресты остриями ко мне. Затем он резко свел пальцы, и те понеслись в одну точку – туда, где меня давно уже не было. К тому времени я сидел на бронзовом табернакле, возвышавшемся над алтарем, и беззаботно болтал ногами.

– Благодарю! – обратился я к спине потерявшего меня противника. – Любому автору приятно, когда цитируют его самые ранние работы. Но да будет тебе известно, чародей: когда я это написал, то и предположить не мог, что вы, ребята, начнете склонять мои слова как вам заблагорассудится, вне гребанного контекста! Сейчас эту фразу следует толковать исключительно в смысле «что позволено Юпитеру, за то быка запросто могут пустить на котлеты»! – и молельный зал снова обернулся покоями средневекового замка, а кресты подобно рою разъяренных пчел устремились к моему врагу, по пути превратившись в сотни старинных мечей, сабель, топоров и стрел.

Пока черная сутана распадалась на отдельные нити, ее хозяин, голый и невредимый, завис в воздухе десятью футами выше, повернувшись ко мне лицом. Надо сказать, что все это время под сутаной скрывалось тело выдающегося атлета.

– Довольно любопытный аргумент, – беззаботно хохотнул священник, – но видите ли, дражайший господин Юпитер: даже если выяснится, что мы что-то упустили, и все это придумал ты, а не малыш Джо, тогда тебе придется ответить за то, что придумано было так откровенно паршиво!

Пока он это говорил, один из двух комплектов сверкающих рыцарских лат, стоявших рядом с камином, сам разобрался на части и вновь собрался вокруг его мощной фигуры. Затем от кучи оружия в середине зала отделился огромный двуручный меч и поплыл к нему. Вооружившись, мой противник медленно опустился на пол, и забрало его шлема с плюмажем из страусиных перьев с громким лязгом захлопнулось.

– Вынужден усомниться в вашей способности верно оценить качество мною созданного, наипрекраснейший сэр Галахад, – парировал я, тоже поднявшись в воздух и разведя руки и ноги в стороны, чтобы не мешать второму комплекту самонадевающихся лат делать свое дело. – Каков наглец: обвиняет меня в том, что я все свожу к «плохо – хорошо», а сам на проповедях только и делает, что пытается запихнуть реальность в прокрустово ложе двусмысленных этических догм вроде «не возжелай ни вола, ни осла…»

– Хрпшв ржсрч…

– Что? Говоришь, в прямом запрете на сношения с соседским ишаком нет ничего двусмысленного? Ты что же, теперь заделался моим адвокатом?

– Пжрфцггг…

– Ах, ты о том, что если я сам же это и придумал, то кому тогда адресованы мои претензии? Ну, милый мой, открою тебе маленький секрет – подобную коннотацию эта конкретная фраза приобрела исключительно в результате дорефлекторных отклонений от господствующих социокультурных моделей девиантного самоудовлетворения испытуемых особей, аддиктированных мифологизацией объектов их вожделения…

– Жвщбдх рфцхмм…

– Говоришь, тебя всегда раздражала моя манера щегольнуть умным словцом? В которых ты ни бельмеса? Ну еще бы! Речь же не идет ни о великанах, ни о соляных столбах… Самыми простыми словами: запрети я вожделеть японских школьниц за несколько тысяч лет до того, как открыли первую школу – или Японию! – меня подняли бы на смех и понаставили бы целые джунгли из идолов бог пойми кому. Вот и пришлось пригнать к Синаю отару секси-овечек…

– Рдффх…

– Мол, почему бы мне тогда сразу не выразиться по-человечески? Но если бы я не сочинял всякую заумную белиберду, то кто бы потом трудоустроил всех этих мозгляков, что баскетбольного мяча боятся почище атомной бомбы?

Между тем мои доспехи были надеты, и мне осталось только не прогадать с оружием. Я выбрал из кучи пятифутовое железное копье и, присовокупив к нему гербовый щит со стены, опустился на пол.

– И не смей мне больше голову морочить своими коровами! – продолжал я, сделав несколько пробных выпадов, которые мой противник без труда отбил. – Я к тому, что в дураках остались и рационалисты, и идеалисты! Да, все вот это – я описал копьем полный круг – сюжет, история; и что бы ты там ни говорил, но история эта, на мой личный взгляд, вполне себе неплохо рассказана!

Едва я это произнес, как чуть не поплатился за свое самодовольство. Мой противник издал глухой рык и ринулся вперед, попытавшись уколоть меня двуручным мечом, словно это была легкая рапира.

– Эй! – крикнул я, едва успев отскочить назад. – Так не честно! Ты рубишь, я колю, что непонятного? Правила фехтования я для кого сочинял?

Вместо ответа священник рубанул так, что рассек мой щит пополам, едва не лишив меня руки.

– Кто мне вчера плешь проедал насчет восьми миллиардов? А сам теперь скачет козликом и бряцает металлом, как какой-нибудь богомерзкий аммонитянин! Стыдоба! Хорошо, хоть у одного из нас осталось капля рассудительности. Ты дерешься с очередным моим двойником, а я тут, наверху! И на потолок смотреть не надо! Здесь тебе не Ватикан, а я не накачанный дедуля с шаловливыми пальчиками! Выше глянь!

Священник задрал голову, насколько позволяли ему его латы, и увидел меня, сидящего на облаке в трех тысячах футов над местом сражения.

– Поднимайся ко мне, падре! Сedant arma togae![58] Я расскажу тебе такое, о чем в книжках не напишут! Что, не можешь? Это только в доме ты весь такой из себя добрый молодец? – и я мановением руки очистил священника от его доспехов, выбрал из кучи церковных облачений и надел на него кардинальскую мантию и красную шапочку, а затем вознес его мощное тело наверх. На поле брани осталась его точная копия.

– Располагайся, дорогой прелат! – радушно приветствовал я священника, когда он неуверенно ступил на зыбкое облако. – Нравится, как я тут все устроил? Особых удобств не жди, но что бы тебе сказали ваши клермонтские варвары, если бы, воротясь назад, ты начал затирать им про то, что на небесах все в точности также, как в заведении у Мони Рахлиса в Даунтауне? А так, вообрази заголовки в ваших деревенских таблоидах: «Клирик из захолустья вернулся ОТТУДА и готов выложить ВСЮ ПРАДУ!»; «Облака, лютни – но НИ ОДНОГО АРХАНГЕЛА!»; «Священника проверили на полиграфе – он НЕ ВРЕТ!!!»

– Так что ты собирался мне рассказать? – рассеяно спросил отец, отыскав облачный выступ поплотнее и осторожно на нем устраиваясь.

– Вот так, сразу быка за рога? Даже не поинтересуешься, как там дела у твоего клона? А ведь я старался! Ты только полюбуйся на этого разбойника: он-то, в отличие от тебя, «во время болезни во вретище не одевался, постом душу не изнурял, молитва в недро его не возвращалась» – и у парня все под контролем! Обрати внимание – он собирается кинуть горсть песку моему парню прямо в глаза, а меч у него, готов спорить, намагничен! Воистину: на бога надейся, а сам…

– И все-таки, – перебил меня священник, – зачем я здесь?

Его благородное лицо теперь не выражало ничего, кроме неподдельной горечи и разочарования.

– Вот те раз! А кто позавчера разливался на проповеди насчет «взыщите Господа и силы его, ищите непрестанно лица его…»

– Да, позавчера я говорил такое, помню. И был, между прочим, вполне искренен – потому что тогда я действительно жаждал нашей встречи. Да и сейчас во мне еще не угасла надежда, что у тебя хватит мужества пусть не исправить – но хотя бы устыдится того, что ты натворил! Повторюсь – если это был ты… Однако сомнений в этом у меня остается все меньше и меньше, и…

– Я вот все никак не возьму в толк – а ты-то чем недоволен? Ты, кому я подарил самую непыльную работенку из всех возможных, назначив тебя своим жрецом?

– Чем я недоволен? Так, давай-ка прикинем… – он почесал подбородок. – Хм, знаешь, всегда думал, что когда я тебя встречу, то вопросов у меня будет так много, что уйдет вечность, прежде чем я хотя бы пойму, какой из них станет первым. А оказалось, что вопрос, по большому счету, всего один. И это не вопрос даже, а скорее… не знаю…

– О, не торопись, дорогой мой пресвитер. У нас с тобой есть крупное преимущество – о будущем нам больше волноваться не придется! Если я что-нибудь и могу тебе твердо пообещать, так это как раз ту самую вечность; а вечность, как ты понимаешь – она вне времени!

Священник что-то пробурчал, собираясь с мыслями. Я решил ему помочь:

– И раз уж с будущим и прошлым мы разобрались, значит, ваш вопрос касается того настоящего, что я вам даровал?

– Да. И нет… – Я впервые заметил, что он умеет волноваться.

– Что ты там блеешь, милейший? «Безгласен, как агнец перед стригущим его»! Отверзай-ка свои уста, а не то…

– …то есть нет – больше уже нет! Я вдруг понял, что ни будущее, ни тем более прошлое меня тоже не интересует! Ха-ха-ха! – засмеялся он истерически. – Очень просто: раз уж все это история, сюжет, то, стало быть, прошлое – это всего лишь предыстория, или, говоря еще конкретнее – завязка. Ведь так оно и было задумано? Верно?

– Верно, верно, – попытался я его хоть немного угомонить. – Кстати, почему это вдруг оказалось для тебя прямо такой уж новостью? Разве та ваша небылица с проклятием не приводит нас ровно к такому же выводу? Небылица, в которую я, кстати сказать, до сих пор…

– А раз это завязка, – снова перебил он меня, – то она, по твоему замыслу, должна объяснить то, что творится там, внизу, прямо сейчас? Правильно?

– Да, примерно так.

– Вот это-то у меня в голове никак и не укладывается!

– Ну, что там еще у тебя в голове не укладывается? – Даже на расстоянии дом все еще каким-то образом мешал мне прочесть его мысли.

– Мальчик мой! Я сейчас скажу тебе, что меня смущает… на самом деле…

Тут я понял, что услышу сейчас нечто не совсем приятное.

– Да, верно, – продолжал он, – я священник, жрец – как тебе угодно… И снова вынужден признать твою правоту: учитывая, какое омерзение я испытываю к тому, чем мне приходится заниматься каждый день, в твои жрецы я подвизался отнюдь не по своей доброй воле. Если – подчеркиваю – если ты и есть тот, кто дал мне эту работу, то спасибо, что не позволил мне самостоятельно ступить на эту ужасную стезю! Уверен, что в той жизни – той, что я жил до начала этого отвратительного цирка, который ты словно бы в злую насмешку над здравым смыслом и собою же самим отважился обозвать словом «мир», – так вот в той жизни я наверняка занимался чем-то куда более полезным!

Его голос дрожал от дикого возбуждения.

– Возможно, я пас волов; не исключаю, что пасли меня, и я трясся мелкой дрожью, слушая, как пастух точит свой ржавый топор; допускаю, что был всего лишь мышью и убегал, спасаясь от тяжелых воловьих копыт; а может вообще статься, что я был червем, ползал на брюхе и прятался в воловьем помете, чтобы уберечься от той мыши – но зато бог меня миловал объяснять этим тыквоголовым болванам логику и мотивы, в соответствии с которыми ты – если, повторюсь в четвертый и последний раз, это был ты – фонтанировал потоками необъяснимых – да что там, попросту кошмарных решений!

Он сорвал со своей головы кардинальскую шапку и, отшвырнув ее подальше, вскочил, исступленно тыча в меня пальцем:

– Вряд ли даже тебе под силу вообразить, каких трудов мне стоило скармливать моей пастве самые твои безумные головоломки! Взять хоть ту же историю с ковчегом – историю, в которую каждый деревенский полуумок при каждом удобном случае норовит ткнуть меня носом, как обгадившегося котенка! Мне приходилось лгать, передергивать факты, выдумывать изречения, приписывая их несуществующим авторитетам. Ежедневно я пополнял список твоих заповедей десятками, сотнями, тысячами новых! И я молил… да, молился, чтобы ни у кого из них не достало смекалки проверить, что же на самом деле было написано в тех никем и никогда не написанных книгах, которые я постоянно цитировал, ни на час, ни на мгновенье не переставая размышлять вот о чем: чего ради кому-то может понадобиться вникать в какие-то там завязки? Тем более кому-то вроде меня – тому, кто пока еще каким-то невероятным чудом сохранил мизерную толику здравого ума и незапятнанной совести, хотя знает, всегда знал и, разрази меня гром, ни за что уже не сможет вытравить из своей несчастной памяти, – он со всей силы ударил себя в грудь, – что весь этот так называемый «мир» является ничем иным, как разнузданными бреднями паталогического сознания одного… впрочем, лучше оставим это… – проговорил он упавшим голосом и обессилено опустился на свое ненадежное сидение.

– Советую все же выговориться, падре, – участливо посоветовал я, когда священник умолк. – Глядишь, и полегчало бы.

– О, не сомневайся. Придет время, и я…

– Погоди. Давай проверим, дорогой мой, уследил ли я за направлением твоей путанной мысли. Итак, мне показалось, или речь и вправду шла о том, что в моем мире ты заметил один или два укрывшихся от всех остальных изъяна и теперь с присущей тебе деликатностью осведомляешься, почему же я сразу не придумал нечто безупречное настолько, чтобы мне не пришлось потом сочинять еще и парочку побочных историй, оправдывающих ту мою легкую невнимательность?

Зрачки священника расширились то ли от негодования, то ли от удивления.

– Вот что, аббат: советую как можно скорее вернуть глазные яблоки в их исходное положение. Если уж ты так напыжился из-за того, что я уже сказал, то даю гарантию: ты и минуты не протянешь, когда услышишь то, что я только собираюсь тебе выложить. Готов?

Готовности не наблюдалось, но выбора у меня уже не было.

– Тебе первому, чернец, – вздохнув, начал я, – возвещу эту скорбную весть. Когда наш разговор будет закончен, и ты, и всё, что ты видишь, перестанет существовать. Молчи! – резко прервал я священника, открывшего было рот. – Мною было услышано достаточно.

Издалека, со стороны Вашингтона, что-то громыхнуло. Затем все стихло, и установилась ужасная, давящая на уши тишина. Я посмотрел на своего собеседника. Он был явно напуган.

– Не правда ли, иронично, что единственный, кто еще мог бы отговорить меня от этого, ненавидит мое создание больше всех остальных? – спросил я его.

Он промолчал, словно позабыв все слова. Его бил сильный озноб. Снова раздался грохот. Теперь его источник находился гораздо ближе, на Атлантическом побережье. Отсюда, с облаков, десятки тысяч крошечных человечков, в ужасе разбегавшихся в разные стороны, походили на тех, кому не мешало бы перенять у муравьев манеру разбегаться организованно и никуда не торопясь, а главное – перестать питать иллюзии насчет своего безоблачного будущего! Священник проворно бухнулся на колени и молитвенно протянул ко мне руки:

– Умоляю, не губи этих несчастных!

– Видишь? Вот она, цена твоей преданности! Что-то упало, и ты меня зауважал. Прямо как в фильме с Лесли Нельсоном, только наоборот. И это определенно не то же самое, что я имел в виду, говоря о смирении!

– Прошу тебя! Я буду почтителен… я…

– Да пойми, игумен: дело уже совсем не в том, будешь ли ты почтителен! Твоя ненависть так и не дала тебе понять главного: пускай почти все, что ты сказал – чистая правда, но мой мир даже близко не таков, каким он тебе представлялся!

Он поднял глаза и посмотрел на меня с отчаянием – но и с надеждой.

– Наверное, ты ждешь от меня уверений, что даже несмотря на все его несовершенство, он все же был достаточно хорош для вас, людишек? Напрасно. Заруби на носу, и пусть это осознание скрасит последние твои минуты: мне удалось сотворить нечто гораздо лучшее чего-то просто достаточно хорошего. Этот мир бесконечно, невообразимо совершенен!

Священник отшатнулся, словно от удара током, и уставился на меня, словно пытаясь понять, действительно ли эти слова слетели с моего языка?

– Что, не ожидал? Повторяю: мой мир не просто лишен каких-либо существенных изъянов, нет. Он совершенен абсолютно – то есть совершенен настолько, что не существует – ибо исходя из самого принципа его устройства существовать просто не может! – никаких слов, никаких определений, никаких метафор, гипербол, аналогий, коррелятов…

Я устало замолчал.

– Но довольно. Ты уже получил ответы на все мыслимые вопросы, и твое время вышло. Я слышу трубный голос того, Кто Есмь Испытующий Сердца И Внутренности, и узнаю я голос сей, потому что он – мой; и вижу престол небесный, и радугу вокруг него, подобную смарагду, и четырех животных вижу, очей исполненных, и семь вожженных светильников; и вижу книгу в деснице моей, скрепленную семью печатями, что совсем скоро одна за одной падут к ногам моим! Говори без промедления: известно ли тебе, как и зачем этот мир был создан? – возгласил я громогласно, и снизу полыхнул пожар, окрасив все на сотни миль вокруг золотом и кровью.

– Смею предположить, что да, – удовлетворенно ответил священник, не спеша поднялся, сел на прежнее место и вальяжно откинулся на облачную спинку. – Вот теперь-то мне определенно это известно!