Это

Глава 54 В которой в деле наступит перелом

Он вышел вперед и застыл, дожидаясь наступления полной тишины. С большими пальцами, засунутыми в подмышечные вырезы жилета, и растопыренными локтями он напоминал нахохлившегося воробья. Постояв так с полминуты, он открыл рот – и вдруг сардонически захохотал:

– Ой, не могу, не могу… – вопил он, давясь от смеха.

Не знаю, этого ли он собирался достичь, но по рядам зрителей пробежали волны негодующего ропота.

– Дамы и господа, прошу вас! – заговорил он наконец, вернув себе способность издавать членораздельной звуки. – Я смеюсь вовсе не над вами! Я смеюсь над человеком, который пришел сегодня на этот суд, даже не удосужившись как следует подготовиться. И вы совершенно напрасно думаете, что речь идет о прокуроре – ибо тот, над кем я смеюсь, стоит сейчас прямо перед вами!

Адвокат понурил голову, как бы отдавая себя на справедливый народный суд.

– Вы спросите: «А как же вышло, что ты заявился сюда без речи?». Вся штука в том, что, когда я шел сюда, речь у меня была! Я ведь тоже, представьте себе, собирался рассказать вам об одной лаборатории, – он раздвинул полы воображаемой сутаны и сделал книксен. – Лаборатории, в которой мы, служители Фемиды, посвященные в таинства оккультной юриспруденции, двадцать с гаком лет изо дня в день варим один и тот же состав, одну и ту же весьма и весьма пахучую эссенцию, называемую «суррогатом истины»!

А варим мы ее затем, что знаем: если в точности соблюсти рецепт, даже чайной ложки этого пойла хватит, чтобы заморочить головы армии присяжных – живых или мертвых! Рецепт этот вовсе не так сложен, как может показаться: берем семь частей банальнейших констатаций, смешиваем их с тремя частями бесстыднейших натяжек, в получившуюся смесь добавляем унцию зловоннейшего ханжества, затем все это для отдушки приправляем щепотью сатиры, и вуаля! – вот вы уже и говорите себе: «Эге, а ведь устами этого одетого в сутану парня глаголет сам Господь!»

Комично высунув язык, адвокат воззрился на слушателей. Те недоуменно забурчали.

– Сдается мне, что ваше «быр-быр-быр» переводится примерно так: «Ёлки-палки, если прокурор и обвиняемый заодно, то кто же тогда и кого судит?!» Не спорю – в свете всего того, что вы здесь услышали, этот вопрос теперь уже не кажется таким уж абсурдным – но не напрягайтесь! Я всего лишь продемонстрировал вам один из примеров подмены подобного рода. Подмены, на которую вы готовы вестись снова и снова, лишь бы не замечать очевидного.

И уверяю вас, что я бы мог продолжать так сколь угодно долго, если бы и в мои намерения входило отвлечь ваше внимание вон от того… ануса… – и нет, вы не ослышались! Не надейтесь, что я стану беречь ваши уши после всего, что наговорил здесь прокурор! – того глубочайшего слоновьего ануса, зияющего посреди развесистых зарослей недомолвок и словоблудия, в которых обвинение попыталось этого самого слона упрятать!

Хотите знать «зачем», господин обвинитель? Тогда сперва поведайте нам: зачем моему подзащитному, тогда еще толком не выучившемуся ходить, понадобилось устраивать этот так называемый «побег»?

Адвокат неуклюже просеменил вдоль скамьи присяжных, потрясающе правдоподобно изображая бегущего младенца.

– На самом деле ответить на все эти «зачем» мы сможем только если отгадаем еще одну загадку: а захотел бы прокурор, тем более прокурор-иезуит – и я полагаю, что не открою большой тайны, если сообщу, что наш прокурор – иезуит; иезуит по убеждению, и как мы с вами уже успели убедится, иезуит по призванию – захотел бы этот иезуит-фарисей – а вряд ли здесь найдется хоть один такой, который найдет разницу между этим иезуитом и теми бессовестными злодеями, что некогда оклеветали самого Сына господня! – захотел бы этот фарисей-богоубийца рассказать нам о фактах, которые полностью оправдали бы подсудимого, будь эти факты ему известны?

И даже не думайте мне тут сызнова разводить эти ваши «быр-быр» – вы всё уже поняли верно: я утверждаю и категорически настаиваю, что мой подзащитный невинен, как первый мартовский подснежник!

Несмотря на предупреждение, публика еще долго и шумно переваривала услышанное.

– Давайте же наконец перейдем к ответу на вопрос «как», и вам станет ясно, почему в итоге обвинение предпочло уклониться от него, отвлекая вас цветистыми живописаниями различных ужасов!

Да, верно, по окончании… давайте назовем это отпуском… по окончании своего короткого отпуска этот симпатичнейший молодой человек услышал некий голос, который прошептал ему: «Не трогай это!» Открыв глаза он обнаружил, что его мир уже кишмя кишел всякими малопонятными предметами и разнообразнейшими органическими и неорганическими формами жизни, а к уже существующим идеям, которые еще вчера можно было пересчитать по пальцам одной культи, успели добавиться их всевозможные разновидности, именно: суждения, тезисы, постулаты, допущения, предположения, соображения, доводы, аргументы, значения, аналогии, аллегории, тождества, дефинитивы, гномы, предпосылки, обоснования, доказательства. На его глазах все это с колоссальной скоростью усложнялось, превращаясь в теории, максимы, кредо, идеалы, каноны, доктрины, учения, догматы, идеологии, парадигмы, утопии, верования, мировоззрения, традиции, культуры, философии, религии, наконец!

Разумеется, моему смышленому подзащитному не пришлось долго ломать голову, чтобы понять, откуда взялась эта мнимая сложность: совсем еще недавно сочиненный им принцип равновесия всего и вся оказался настолько универсальным и самодостаточным, что даже своему собственному создателю теперь показался разумным – ибо целиком заполнив всеми представимыми оттенками спектра пространство, образуемое несколькими изначальными дихотомиями, этот принцип уже сам по себе и без какого то ни было его вмешательства продолжал плодить новые антагонистические пары и заполнять промежутки между ними новыми полутонами; те, в свою очередь, плодили следующие, а те следующие; и если вы, ослы, ничего не поняли, то уверяю вас – проще уже не объяснить!

«Ослы» снова начали было свое быркание, но адвокат не обратил на это внимания.

– Вряд ли я сильно ошибусь, если предположу, что молодого человека удивила тогда даже не шокирующая плодовитость этих сущностей, а то, что из-за отсутствия какой-либо видимой связи с его волевыми усилиями, они теперь казались ему «существующими независимо от его сознания феноменами»!

Таким вот образом, дамы и господа, этот юноша, являясь бесспорным создателем нашего мира, тем не менее имеет лишь весьма незначительное отношение к ноуменальной стороне своего создания, и почти никакого – к феноменальной!

Что? Впервые услыхали о ноумене? Тогда вот вам еще раз то же самое, но упрощенное донельзя: предположим, ваши экскременты случайно попали на быстро вращающиеся лопасти некоего допотопного охладительного прибора, вам же и принадлежащего; попали со всеми очевидными, легко предсказуемыми и малоприятными последствиями. И что же, по мнению прокурора, вы будете делать вместо того, чтобы, вооружившись тряпками и хлорсодержащими препаратами, свести к приемлемому минимуму урон для ваших и без того отнюдь не благоухающих халуп? Обвинение пытается нас убедить, что вы тут же захотите повесить вину на того парня, который однажды по доброте подсказал вам, куда надо класть еду, чтобы не окочурится от…

Взрыв возмущения, последовавший за этими словами, угрожал переместить зал заседаний куда-нибудь в район Нептуна. Адвокат сумел устоять на ногах только потому, что произнося последние слова, крепко держался за барьер; прокурор тоже был готов и сидел, вцепившись в свою лавку; я же был раздавлен чувством вины такой мощи, что даже не шелохнулся.

– Дамы и господа, дамы и господа! – пронзительно закричал мой защитник, так и не дождавшись, когда рев стихнет и превратится хотя бы в гул. – Я убедительно прошу вас хоть немного уважать интеллект участников этого процесса! Не следует считать, что доказать невиновность моего подзащитного было так уж легко – тем более что защита такой задачи перед собой ни в коем случае и не ставила!

Тут уж даже я удивился, что говорить об остальных. Восстановив таким необычным способом тишину, адвокат продолжал:

– Напротив! Я лишь собираюсь обосновать следующую мысль: хотя подсудимый ни в коей мере и не заслуживает мук бессмертия, на которые его пытается обречь обвинение, но уж на смертную-то казнь, о которой этот молодой человек так грезит, делишек понавертеть он определенно успел!

Он завел руку за спину и пальцами показал, что у него все под контролем и волноваться мне совершенно не о чем.

– Итак, мы остановились на том, что по возвращении моего подзащитного мир уже оказался снизу доверху набит всякой всячиной. Стало ли это проблемой? Уж точно не для него! В том, что вам когда-то казалось огромной кучей разной бесполезной дряни, ему, только вчера находившемуся в самом центре всего этого якобы хаоса, ясно виделась безукоризненно выстроенная структура. Именно ее-то он и имел в виду, говоря об абсолютном совершенстве!

Наступил тот самый момент, когда он и безо всяких щелчков пальцами имел возможность легко развеять этот мираж. Все, что ему для этого надо было cделать – не делать вообще ничего! «Не трогай это!» Предоставленное самому себе, все взаимовозникшее точно так же легко взаимоустранилось бы, и шхуна нашего «демиурга» вернулась бы в свою родную гавань, к началу начал. А теперь скажите мне: что же помешало ему ровно так и поступить?

Адвокат замер, нагнетая:

– Вы-с!!! – вдруг завопил он так громко, что передние ряды в испуге повалились навзничь друг на друга. – Вы и помешали-с! Что, так сложно было ничего не трогать какую-нибудь пару несчастных космических минут до его возвращения?! Так нет же – взамен вы сразу запустили свои вонючие ножищи в его белоснежные тапки… Чего вы там опять квохчете? Стою тут, распинаюсь без толку… потратил на каких-то дегенератов свою коронную классическую отсылку… Я гляжу, из ваших цыплячьих мозгов до сих пор не выветрилась мысль, что все это «как-то не так управлялось»? И что вы, паразиты, справились бы куда лучше?

А на деле? Стоило ненадолго оставить вас без присмотра, и на свет божий повылезали сонмы гадко стриженных, поразительно унылых, помимо десятка азбучных правил приличий ничем и никем более иным не угнетаемых молокососов, и при молчаливом попустительстве взрослых, запуганных перспективой публикации архивов о совершенно справедливо казавшихся им когда-то неосуществимыми без костюма папуаса студенческих шалостях, принялись спасать мир никто уже теперь и не вспомнит от чего именно, понаблюдав за ним от силы секунд двадцать на бесами проклятом «Нетфликсе»!

И что сделал мой подзащитный, когда по возвращении застукал вас в самый разгар всего этого непотребства? Ну то есть учитывая, что его чувство прекрасного настоятельно требовало немедля взять в руки крепкую мухобойку, загнать вас за Полярный круг и оставить там без капли столь ненавистного вам ископаемого топлива, а здравый смысл наоборот, предписывал ему ничего не трогать и спокойно дождаться, когда пробьет его последний час, предоставив вам право также издохнуть в полном непонимании происходящего, но как обычно, до самого конца одержимых беспочвенными чаяниями бог знает на какие новые оказии?

Рыдайте, олухи, ибо вместо этого он решил окончательно забросить свои детские забавы и подготовить вас к наступлению грядущего апокалипсиса. Как? Он делал то, что умел и умеет лучше всего – рассказывал вам, несмышленышам, занимательные истории. И первой такой историей стала сага о веселом бородаче-мореплавателе и его глупых потомках. Но едва поставив точку в рассказе о Хаме, которому, понимаешь, не понравилась отцовская нагота – и это после того, как только что на его глазах насмерть захлебнулось все остальное человечество! – наш юный автор с грустью понял, что сочинять подобное для тех, кто неспособен принять саму концепцию гротеска, есть пустая трата ценнейшего в условиях острой нехватки ресурсов бисера!

Опустил ли он руки? Наоборот, этот неутомимый бутуз понял, что одной книжкой тут не обойдешься, засучил рукава и всерьез принялся за дело. Цистерны воображаемых чернил, миллионы несуществующих томов невышедшей из-под его пера поэзии, прозы, драматургии, публицистики – сколько бессонных ночей, сколько слез, боли, восторга и вдохновения было потрачено лишь на то, чтобы прийти к единственному горькому выводу: той горстке провонявших подмышками буквоедов, что удосужились мельком пробежаться по мизерной доле ненаписанных им строк, суть была просто ни к чему, а чудом извлеченные ее крупицы они немедленно присваивали себе, в дальнейшем используя их исключительно для самовозвеличивания!

Но если этот удивительный мальчуган тогда и захандрил, то совсем ненадолго: «Ну конечно! Эти ребята просто не хотят слишком глубоко копать в историях, которые, по их мнению, написаны другими точно такими же ребятами! – подумал он, и за год сочинил еще одну историю – да не просто историю, а настоящую королеву всех историй! Не мудрствуя, он так ее и назвал: «История». В ней излагалась другая, более «объективная», более «научная» версия происхождения мира от его начала до наших дней.

И почему же мы все считаем ее таковой? Я скажу вам: мало того, что мой подзащитный не поленился инвентаризировать, рассортировать и разложить все вещи в их «историческом» порядке, от «Бьюиков» до самых первых крупиц космической пыли, так он еще и снабдил ее целой кучей перекрестных литературных отсылок!

Ну, и что еще за рожи вы мне там корчите? Или думайте, что я ослеп? Думаете, мне отсюда не видно, как сквозь эту хорею Вита, этот похабный манифест инфантильных капризов, которую вы ласково именуете «мимикой», наружу рвется все тот же самый набивший оскомину вопрос – «зачем?» Зачем, мол, столько стараний, если целью было «всего-то» вдолбить в наши головы пяток элементарных истин?

Боги мои, сколько же самомнения! А если я скажу вам, что все это было сделано и вовсе ради одного: он лишь пытался навсегда отучить вас – тех, кто по самому праву рождения уже был лишен права на выбор! – от вашей пошлейшей манеры бросаться из крайности в крайность? Вас, привыкших из бесконечного множества вариантов всегда выбирать строго один из двух полярных?

И если вам кажется, что задачи легче не придумаешь, ответьте-ка мне: сумел ли хоть кто-то из вас распознать ту, самую явную, самую откровенную из всех когда-либо придуманных им аллюзий: с одной стороны – Джульетта, как символ вечной юности и красоты; с другой – якобы полная ее противоположность Ева Браун, старое, уродливое страшилище; но при этом обе невенчанные невесты, обе не знающие меры идеалистки, обе выбравшие не того парня и в результате, уж извините за мой итало-английский, обе – прижмурившиеся от отравы дуры; а ровно посредине между ними – просто Ева, женщина вообще без возраста и внешности, с загадочной улыбкой Моны Лизы принимающая плод познания добра и зла от ядовитой твари?

«Ах так?! – вскричал он. – Что ж, получайте!» – и начал расстреливать вас очередями убойных анекдотов про парней в плащах и масках, которые, пытаясь утихомирить одного съехавшего с глузду ханурика, выкашивали под корень целые города! Стоит ли удивляться, что, когда эти троглодиты стали для вас чуть ли не главными ролевыми моделями, осатанел уже сам образчик кротости и терпения?

« Verdammt noch mal! Basta, ragazzini![61]Метафоры – язык нечистого, а тут надобны прямые указания!» – и на землю хлынули потоки бродячих дервишей, магов, пифий, гуру, ясновидцев, мессий, жрецов, патриархов, шраваков, блаженных, прорицателей, назареев, пилигримов, вещунов, салафитов, знахарей, первоучителей, медиумов, бхикшу, пророков, аскетов, вуду, спиритуалов, кликуш, огнепоклонников, отшельников, брахманов, чернокнижников, ворожей, тантриков, старцев, шаманов, аватар, магистров, пандитов, проповедников, оракулов, суфиев, нагвалей, каббалистов, звездочетов, ведуний, факиров, хранителей, волхвов – уффф, кажется, никого не упустил!

И о чем были те слова, что на разные лады твердили все эти юродивые? Ну, вспоминайте, вспоминайте! Уж не о балансе ли?! А вы что им отвечали, срамники? Раз за разом одно и тоже, пугая этих чудаков до обморока: «Простите, сэр, в настоящий момент в кармане шаром покати, но на обратной дороге, если вы все еще будете здесь стоять…» – и улепетывали со всех ног!

И тогда он предпринял свою самую последнюю, самую отчаянную попытку. Помните, как однажды, лет пятнадцать лет назад каждый из вас услышал голос, который признавался вам в любви? А помните слова, что он тогда произнес? «Возлюби Господа всем сердцем твоим и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя!»

Ах, вы спрашиваете, где же тут признание? Да неужели лишь я один сумел разглядеть в этом двойное равенство? Равенство между Создателем, всеми вами и каждым из сотворенных им существ? Неужели один я слышу здесь призыв узнать в нем себя, узнать в себе его, и простить и его, и себя, сбросив с плеч тяжкий груз отвращения, вины и стыда? «Любовь терпелива и добра. Любовь не завистлива и не ревнива; не хвастлива или тщеславна, не высокомерна, не самомнительна, не надменна, не напыщенна гордостью; она не грубит и не ведет себя неприлично; любовь не упряма, она не настаивает…»

Адвокат замолчал и прислушался. В наступившей тишине было слышно, как потрескивает моя виселица, нагретая горячим дыханием людских толп.

– О, я понимаю! Теперь вы ждете, что я произнесу для вас эти великие слова полностью? Не дождетесь. Они были написаны во всех книгах, над которыми вы привыкли потешаться, ни разу даже не открыв их – Библии, Коране, Упанишадах, Трипитаке, Дао-де-цзыне. Свой шанс вы упустили. Упустили, когда выболтали их первому же встречному выпивохе, или когда решили приберечь, но только для того, чтобы той же ночью нашептывать их своему постельному гомункулу с гипертрофированной анатомией и лицом музыкальной знаменитости. Упустили, потому что вы как самих себя возлюбили лишь то, до чего успели дотянуться своими погаными ручонками, и люто возненавидели вся и всех!

Вот эта неудача и надломила его. Он был разочарован; он был раздавлен горем; он не желал больше жить, оплакивая потерю своей единственной любви. Тогда-то он и сочинил свою последнюю историю – грустную историю о мальчике, чья собака утонула в реке, и вместе с ней утонули и все его воспоминания.

Была ли это та самая «Лета»? Этого мы с вами не знаем и не узнаем уже никогда. Зато мы точно знаем, что, поступив так, он оставил вам еще одну лазейку, подарил вам еще один шанс. Сюжет его истории предполагал, что он на самом деле должен был потерять память и бесследно исчезнуть, раствориться среди вас – причем история эта должна была быть достаточно достоверна, чтобы он сам смог бы в нее поверить, и в то же время слишком невероятна, чтобы ему удалось быстро докопаться до разгадки!

Мало того – он нарочно создал и вас, и своего героя таким, чтобы заблуждаясь едва ли не сильнее любого из вас, будучи едва ли не самым алчным, любострастным, ожесточенным из вас, его персонаж вместе с вами сумел преодолеть мучительный путь постижения от начала до конца – точнее будет сказать, от конца к началу, надеясь пересечь стартовую линию чуть позднее самого последнего из его дорогих детей и проследить, что на беговой дорожке не осталось никого, ни одного сирого или убогого!

Теперь вам ясно, что имел в виду тот парень, который как-то обмолвился: «Кто хочет быть первым, тот станет последним»? Тот, которого за это живьем приколотили к кресту? Простите, но как долго еще вы собирались чинить подобное? Мог ли он поступить с вами как-то иначе, когда, очнувшись спустя целых пятнадцать лет увидел, что вы топчитесь там же, где он вас и оставил?

Так за что же вы теперь его судите? За то, что, что пусть и не бессмертие, но уж вечную-то жизнь он вам определенно пообещал – и обманул? Только вот так ли это? «В начале было Слово» – а что это за слово? Не самое ли первое слово самой его первой его книги – ее название? Книги, в которой смерти отведено ровно столько же места, сколько и жизни? Бытие – не это ли было вам обещано с самого начала, не это ли предшествовало всем вашим рождениям и рождествам, и продолжится после всех ваших похорон и воскресений? За то, что он посмел приравнять себя к Господу? Но не он ли опроверг эту идею многократно – и сам, и устами своих персонажей – подчеркивая, что он не Создатель, потому что не создавал реальность, а лишь описывал ее? Тогда за вашу смерть? Но если я ничего не путаю, никакого физического бессмертия вам и не обещали. Потом, разве он не избавил вас от двух самых страшных ваших кошмаров, из-за которых ваше существование давно превратилось в прижизненный ад: страха не просто околеть в одиночестве, но околеть раньше вашего чокнутого соседа Пита, чей кот обгадил вашу утреннюю газету? За то, что смерть эта была для вас так болезненна? Но если вся ваша жизнь была одной сплошной войной, то как же можно было ожидать, что она закончится для вас миром? Каким еще могло стать ваше самое крупное поражение, если всю жизнь вы заставляли себя мириться только с самыми ничтожными победами?

И может хотя бы теперь, когда вы убедились, что смерть – это всего лишь способ перестать жить, но не перестать быть, а сами жизнь и смерть – это просто два разных способа рассказать об одном и том же – может хоть теперь вы устанете претворяться, что все еще надеетесь на некий финальный спасительный твист, который изменит все, хотя давно уже поняли, о чем вам талдычили с первой же страницы этой книги – что награда и расплата равны, что курица и яйцо одновременны, что вы – это он; он – это вы; а все, что вам казалось реальным – это история, которая пишется прямо сейчас, история про беспомощного ребенка, который прямо сейчас лежит на спине и гадает, что же он такое, и продолжает воспроизводить себя в несметном множестве образов, которые прямо сейчас гадают, что же они такое, и видят себя воплощенными в беспомощным ребенке, который уже не помнит, что сам он и есть история – история, что успела показаться ему и свадебным водевилем с озабоченными недорослями, и едким социальным памфлетом, и страшилкой про злобную недвижимость…

Голос адвоката уже некоторое время доносится до меня откуда-то совсем издалека, словно я пытаюсь расслышать произнесенное кем-то, кого давно уже нет рядом:

– …гностической притчей об ангелах и демонах, подростковым нуаром про Зазеркалье, экзистенциальной любовной трагедией, готемским спагетти-триллером, божественной комедией положений, онтологическим судебным байопиком – но так и осталась историей, сюжетом о чередующихся сюжетах, которые сами по себе ничего не объясняют, даже когда кажется, что они объясняют все, но будучи лишь прозрачными частичками калейдоскопа обретают свой подлинный смысл лишь в единении, да и то если лучи уходящего за горизонт солнца — навсегда? до следующего утра? — лягут под правильным углом и многократно отразятся в пересекающихся гранях внепространственной зеркальной призмы; историей, что была, и будет всего лишь цепочкой хлебных крошек из образов, из мыслей, из слов, из букв, ведущих его в то место на берегу, где я войду в воду и поплыву в сторону Саргассова моря, чтобы спасти моего любимого, великого пирата Капитана Диего, но вместо этого зачем-то разглядываю миллиардами широко раскрытых невидящих глаз какого-то несчастного голого парня, лежащего на влажной траве у самой кромки воды и умоляющего меня назвать себя; того, кто все еще надеется на что-то, хотя точно знает, что все уже давно свершилось, и все только начинается, и прямо сейчас я погружаюсь на дно реки Джеймс, и прямо сейчас выныриваю из холодных вод Гудзона на поверхность озера Мичиган, и выйдя на берег, отряхиваюсь всем телом, и свет, отрезанный от источника сплошной пеленой разлетающихся во все стороны стеклянных капель, а может и наоборот, возвращающийся к своему источнику и по пути преломленный мириадами поднимающихся над всеми горизонтами ослепительных солнц, вдруг сам станет зеркалом, станет невидимой плоскостью, где на мгновенье отразятся и исчезнут последние границы, и больше не будет ни меня, ни его, ни сейчас, ни потом, не будет куриц, яиц, прокуроров, адвокатов, священников, поверенных, двойников, Стоунов, Клермонта, реки, Земли, звезд, света, тьмы, времени, безвременья, пространства, бесконечности, начала, конца, ничего, всего – останется только это – просто это, просто сказка, которую та, кого когда-то называли Черной Лисой, рассказывает сама себе…

– Стоп! Вот оно! – завопил я что было силы, одним махом сгреб ненужные мне больше карты в колоду и подбросил ее так высоко, как только мог.

Затем я подпрыгнул и последним нечеловеческим рывком протянул руку туда, где на невообразимо малую долю секунды мелькнул черный с белой кисточкой лисий хвост. Почувствовав, как мои пальцы намертво вцепились во что-то невероятно шелковистое, мягкое и податливое, но одновременно бешено неуступчивое, отчаянно рвущееся на волю, раздирающее мое тело на части убийственными грозовыми разрядами, я закричал:

– Поймал! Я поймал Лису!