Это

Глава 29 В которой я ставлю наглеца на свое место

– Так вот: когда я со сбитыми в кровь ногами, дрожа от холода и ярости, появился на пороге нашей комнаты в мотеле, готовый выгрызть у поверенного сердце, он встретил меня неожиданно тепло. Раньше за ним такого не водилось. Обернув меня одеялом, он дал мне напиться горячего чаю и обработал мои раны. Бинты и перекись уже лежали на кровати, а значит, он был готов к такому развитию событий.

Едва я пришел в себя, он, как обычно, потребовал от меня подробного отчета обо всем, что произошло со мной за шесть…

– Между прочим, мне никогда не была до конца ясна природа твоих взаимоотношений с этим «поверенным». Но я давно заметил, что в твоей истории из-за каждого куста торчат волосатые уши маньяка. И скорее всего, этим маньяком являешься…

– Ты вроде бы обещал помалкивать.

– Хорошо, зануда, продолжай. «Моя печать устами скорби скреплена». Или наоборот?

– …за эти шесть часов. Я повиновался. Выслушав меня, поверенный объявил, что несмотря на мою очередную неудачу, по его мнению, я был почти готов к тому, чтобы начать свою собственную аферу. Он сказал, что у него есть одна перспективная задумка, но мне придется действовать самостоятельно, и все ключевые решения останутся за мной. Однако прежде я должен четко сформулировать причины своего сегодняшнего провала, дабы такого не повторялось впредь.

Я ответил ему, что этой ночью у меня было достаточно времени все обдумать, и несмотря на весь мой гнев я все-таки пришел к заключению, что он был прав. Я не потрудился наделить своего персонажа сколько-нибудь правдоподобной предысторией, а следовательно, и эмоциональной глубиной. По этой причине он не вызывал ничего, кроме раздражения. «Будь я на месте тех черных ребят, – сказал я ему, – я бы избил себя так сильно…»

– …что твои останки было бы проще намазать на гроб, чем положить в него? Как кошачий паштет?

– Поверенного мой ответ удовлетворил, и он ознакомил меня…

– …со своей надувной куклой по имени Патрик?

– …со своим планом. Примерно через месяц я поступил в Северо-Западную военную академию Святого Иоанна в Висконсине…

– …потому что понял: без узких штанов с лампасами и маршей под патриотические песни твоя карьера серийного убийцы пойдет по…

– …с документами на имя Максимилиана Брэдшоу. В этой академии я, изображая больного с синдромом Дауна, страдающего от последствий полиомиелита, провел три…

– …самых счастливых года своей жизни?

– Вот что: или ты перестанешь меня перебивать, или шагу потом не ступишь без моего согласия. Выбирай.

– А-а, так ты просил меня не перебивать? То-то смотрю, что разговор у нас сегодня как-то не клеится! С нетерпением жду продолжения!

– Идея поверенного оказалась нехитра: мой персонаж должен был спровоцировать определенную реакцию кадетов и преподавателей академии; добиться, чтобы ее документально зафиксировали; затем сбежать и представить все так, будто он, доведенный до отчаяния преследованием на почве нетерпимости совершил самоубийство. Тела, разумеется, так бы и не нашли. Но сначала мне нужно было еще туда попасть, и я пока не понимал – как?

Однако поверенный уверял меня, что несмотря на тяжелый недуг моего героя, «его и двух гипотетических членов его команды мечты – сиамских близняшек, одна из которых умеет держать спички, а вторая – не кричать на огонь, скорее прокатили бы с возможностью кое-как напялить тоги олимпийских божеств и разжечь какой-нибудь очередной дурацкий спортивный факел, чем не пустили бы на военный плац ломать строгую геометрию каре его однополчанам».

После его подробных объяснений я согласился, что и на этот раз он был абсолютно прав. Последние двенадцать лет никто в этой стране и куска не мог прожевать, не подумав десять раз вот о чем: как же вышло, что идиота со скобами на ногах послали служить во Вьетконг?[39] «Нам осталось лишь открыть шлюзы идиотизма на полную и устроить настоящее идиотическое половодье, – говорил поверенный, – а затем выбрать место посуше и спокойно дождаться звонка от командования армии США, которое не устоит перед соблазном украсить свои кабинеты фото, где рядом с ними будет запечатлен персонаж, будто живьем сошедший с картины позднего Пикассо и поэтому опровергающий любые слухи об их черствости и филистерстве».

А еще он не сомневался, что после самоубийства моего героя академия постарается избежать огласки, «и по совокупности диагнозов пациента раскошелится ляма на три».

Сначала этот план не вызывал у меня особого беспокойства. Мне даже казалось, что с моей подготовкой я уже был способен провернуть операцию посерьезней. Но шел две тысячи восьмой, и многое из того, что теперь нам кажется само собой разумеющимся, тогда было в диковинку. Просто чтобы набрать короткое слово «даун», требовалось многократно и что есть силы нажимать на кнопки ископаемого механизма, который смастерил косматый скандинавский дикарь – пока твои пальцы, глаза и анус не начинали кровоточить. В моем же случае речь шла о дауне в пилотке!

Словом, я вступил на неизведанную стезю. В результате произошло то, чего я никак не мог предвидеть: что бы там не пытались втемяшить нам в голову бель-эйрские[40] задохлики, оказалось, в армию идут вовсе не для того, чтобы третировать себе подобных. Вместо того, чтобы начать надо мною глумиться, мои новые товарищи вдруг принялись изо всех сил меня опекать!

Мне пришлось срочно вносить модификации. Так, Макс был вынужден стать геем. Однако быстро выяснилось, что для успеха моей миссии было слишком мало неусыпно следить за здоровьем зубов, и припадая на обе ноги, проноситься сквозь облачко дорогого французского парфюма…

– Мало? Так вот зачем были нужны все эти разговорчики про наш с тобой общий кровоточащий…

– …поскольку ко мне по-прежнему со всех сторон продолжали тянуться твердые мужские…

– …тот случай, когда молчание будет красноречивее любых слов…

– …руки поддержки. И тогда я набрался храбрости…

– Ну, пошло-поехало: храбрость геев, небинарные сортиры, а потом на свет появится членорезательная машинка – и пиши…

– …и с увлечением принялся строчить лживые доносы на моих новых друзей, вспомнив о том, что если в армии кого и ненавидят, так это стукачей, полагая, что круговая порука убережет их от очередного Перл-Харбора.

Это сработало, но только отчасти. Хотя жертвы моих наветов с презрением отвернулись от меня, но до настоящих издевательств было еще ох, как далеко! Только теперь мне стал понятен необычайный масштаб задачи, которую поставил передо мною поверенный. По плану меня должны были хотя бы время от времени избивать – но как, черт побери, я мог заставить толпу до шовинизма правильных сопляков забыть о ратных подвигах их дедов и отцов, не говоря уже о трудовой доблести работников тыла, и навтыкать зуботычин хромому дауну – будь он хоть тысячу раз гей?

Мне пришлось засесть за книги, чтобы развить стиль своих пасквилей до совершенства. Лучшие образцы я оставлял на видном месте, и когда из моего носа потекла первая, пока еще несмелая струйка крови, подобная первой весенней капели, подобная раннему вешнему ручейку на припёке, под веселую птичью разноголосицу пробивающему себе дорогу меж покрытых хрустким настом жнив…

– Ты хоть представляешь, сколько моих самых наипрепакостнейших виршей тебе придется теперь выслушать только за один этот «хрусткий наст» – который, главное, еще и на «припёке»?!

– …я счел свои первые литературные опыты вполне удавшимися. А чтобы закрепить шаткий успех, стал воровать у них вещи и деньги. Струйка окрепла; забурлила, покатила, побежала по дубравушкам…

– …за «дубравушки» вас ждет расправушка…

– …и весям…

– …И за «веси» вам отвесим…

– …Мне захотелось еще глубже погрузиться в прошлое своего героя. Я живо представлял себе множество разных душещипательнейших моментов его жизни – например, как он неловко прятал от старшей сестры умыкнутый у нее журнал с Джорджем Клуни на обложке, рыдал при просмотре «Американского идола», оплакивая провал своей компании по ошельмовыванию бойкой фаворитки, украдкой бросал застенчивые взгляды на очкастого зубрилу за соседней партой, в чьем рюкзаке вот-вот найдут подброшенные им ответы на завтрашнюю контрольную, или давал неожиданный отпор шайке уличных недомерков, намарав в службу опеки несколько пронзительных клеветнических анонимок.

Поверенный требовал от меня исключительной точности в создании таких сцен, и вскоре я достиг действительно впечатляющих результатов. Например, я мог отчетливо «вспомнить» запах свежей типографской краски от того журнала; точное расположение каждой вещи в комнате; страх Макса, что его слезы увидит невовремя вернувшийся с работы отчим; ужимки членов жюри и визги родственников конкурсантов после чисто взятого «фа» второй октавы; негодующий лай карликового пинчера по кличке Принц Эндрю, которому запрещают сношаться с ногами; еще тысячи такого рода мелочей. Благодаря этому мой персонаж постепенно становился объемным и самобытным, обретал способность принимать самостоятельные решения, порой удивлявшие меня самого.

Заодно я все больше убеждался в правоте поверенного. Мне уже не составляло никакого труда упорядочить, разложить по полочкам моей памяти все вымышленные факты его биографии, и это позволило держать в узде и его, и мои эмоции. Я вдруг обрел неожиданную и желанную власть над моими соказарменниками…

– …не так быстро, пишу ведь… со-о-о… ка-а-а… или ко-о-о?.. чертова прорва слогов… боюсь не сдюжить, немеют рученьки… бог даст, внучатки закончат мою былину… шку…

– …и подобно тому, как киношный садист любовно перебирает пугающие до судорог инструменты в своем несессере…

Тут я сделал небольшую паузу, давая возможность высказаться слушателям. Те на сей раз почему-то промолчали, и я продолжил:

– …так и я… нет, лучше сказать – мы – неторопливо и с наслаждением выбирали очередную каверзу, чтобы поизмываться на теми, кто всерьез думал, что измывается над нами. Они умолкали, стоило нам войти в комнату – мы устраивались поудобнее и начинали нескончаемую телефонную болтовню нашим хорошо поставленным грудным контральто; они орали, чтобы мы немедленно вернули отскочивший к нам мяч – мы, размахнувшись по-девчачьи, швыряли его под мусорный грузовик; они отсаживались от нашего стола во время обеда – мы с капризной гримасой сдували с него крошки.

Промакивая нашим щегольским батистовым платком уголки рта, мы походили на короля Людовика, одним мановением изящно отведенного в сторону мизинца посылающего колонны тупой солдатни под пули защитников Ла-Рошели… Ты еще здесь?

– Да. Жду места, где ты окончательно превратишься в Макса. Я почти смирился с тем, что в финале одному из нас придется перестать контролировать слюноотделение и вставить тампон в уретру. С радостью бы занял твое место, амиго, но я давний поклонник прямохождения и наоборот, меня воротит от всего пурпурного и Бруно Марса, так что…

– Ага, как раз к этому и веду, потерпи еще немного.

Должен признаться, что Макс нравился мне сильнее и сильнее. Меня впечатляли его утонченность и способность во всем видеть прекрасную сторону. Мне и самому довелось испытать немало всякого, но то, как блестяще он справлялся с этой ситуацией, с какой неустрашимостью он смотрел в глаза нашим обидчикам, одновременно сочиняя очередную гаденькую кляузу, вызывало у меня восхищение!

Хотя мы и понимали друг друга с полуслова, но были очень разными. Я был сдержан, язвителен и жесток, Макс – открыт, искренен и раним. Зато, когда дело доходило до драки, он старался ни в чем мне не уступать, бился хладнокровно и умело, вовремя опуская руки и подставляя под удары свое слабоумное лицо, за которым он так ухаживал.

Мне было с ним интересно и легко. Мы могли часами болтать о литературе, музыке, фильмах, кривых ногах Гэвина Диккенсона с параллельного потока, тачках, птицах, мудрости божьей и интеллектуальном убожестве окружающих, украшениях от Тиффани, сумках от Фенди, и еще о том, почему мать вредины Дэнни Бутмана до сих пор не покончила с собой, получив от нас эпистолярный аналог джойсовского «Улисса» как по объему, так и по замысловатости письма.

Мы делились друг с другом самым сокровенным – он мне рассказывал о своих безответных влюбленностях, я ему – о том, как тяжело мне давалось обучение у поверенного. Его представление о смешном идеально соответствовало моему. Бывало, что посередине урока мы вдруг без видимой причины валились на пол от совершенно невыносимого для нормального уха переливчатого хохота, срывавшегося на фальцет, беззаботно плескаясь в водопадах ненависти, низвергаемых на нас обделенными чувством юмора сокурсниками…

– Ах вот как? Решили утопить меня в водопадах страдательных причастий? «Низвергаемых» – это сильных ход, мистер, но я тоже знаю одно неплохое словечко. Готовы? «Пистантрофобических»! Ха-ха-ха! Как вам такое?

– Я уже был готов приступить к четвертому этапу единения со своим персонажем, а именно – постепенному отказу от своей изначальной личности, но тут стал подмечать кое-что не совсем обычное.

Хотя по степени ограничения свободы академия и была похожа на тюрьму, нам все же не возбранялось иногда наведываться в расположенный поблизости крошечный городишко под названием Делафельд. Там нам попадалась на глаза уйма симпатичных девчонок, в основном тех, кто приезжал навестить своих братьев. Местные были тоже ничего – насколько я мог судить, учитывая, что Макс с подчеркнутым отвращением воротил от них нос.

Чтобы не раздражать его, смотреть на красоток приходилось вскользь, без интереса. Но даже если бы мы вдруг увидели роту голых букингемских гвардейцев, отплясывающих тверк под Джимми Самервилла, (все еще) мое тело не отреагировало бы на них и на сотую долю так, как оно реагировало на бретельку лифчика, торчащую из-под блузки официантки в городском кафе. Мне осталось только сложить два и два. Увы, но я понял, что вовсе не даун и не гей, и в обозримом будущем мне не стать ни тем, ни другим…

– …сказал Брайан Лурд своей невесте Кэрри, когда дарил ей кольцо. Но мы-то с вами знаем, что…

– Это открытие привело к тому, что в наших отношениях образовалась глубокая трещина. А между тем нам уже два месяца как исполнилось по тринадцать, и человечество, затаив дыхание, ожидало нашего первого разрешения от семени.

Эра Невинности осталась позади, но мы застряли на пороге эпохи Рукоблудия, не в силах сделать решающий шаг. Многотысячные интернациональные оркестры не отрывали глаз от палочки дирижера, готовые грянуть в литавры; главы всех мировых конфессий давно уже выписали нам все мыслимые виды индульгенций – а мы все никак не могли.

Я и Макс были двумя полностью сформированными, самостоятельными личностями, помещенными в одно тело. Нам не требовалось одобрение друг друга по любому поводу. У каждого из нас имелось свое личное пространство, свои тайные мысли и желания. И, тем не менее, кое о чем нам все же приходилось договариваться. Да, тело пока еще принадлежало мне по праву первородства, но это не отменяло необходимости сотрудничать по таким важным вопросам, как сексуальная…

– …разрядка? Серьезно? В вашей казарме что, розгами пороли за фантазию? Вот, выбирай: «гонять рядового Райана», «сцапать повстанца за шкурку»…

– …разрядка. Причем нельзя сказать, что мы не пытались. Наоборот. Каждую ночь мы прилежно воображали себя юным похотливым разносчиком пиццы, которого попросили срочно привезти целую гору пиццы в шикарный…

– О господи! Ты же не собираешься…

– …особняк Тома Брэйди и Жизель Бундхен…

– Стюардесса! Умоляю, скорее, принесите мне пакет для рвоты! Нет, принесите мне десять пакетов…

– …Он звонит в дверь – никто не открывает. Тогда он заходит внутрь – никого; слышит голоса и музыку, выходит на задний двор – и видит Тома Брэйди…

– …пожалуйста, больше ни слова…

– …сидящего в джакузи! Вместе с ним в этом джакузи сидит вся команда «Патриотов» – кикеры, лаймены, ресиверы, фулбеки! Но чу! Что они там делают? Ну конечно…

– …боже, нет… я чувствую, как они приближаются… эти твои омерзительные футбольные метафоры…

– …они заняты отработкой тактических схем, налаживанием взаимодействия защитных и атакующих порядков! Хрупкие раннербэки шаловливо уворачиваются от напористых стронг-сэйфти, огромные ганнеры страстно обнимают юрких пан-ретернеров, хватаясь за их…

– …молчи, умоляю…

– …мячики. А еще там сидит сам Билл Биличек…

– …буээээ…

– …и каждому из них, одному за другим он…

– …буэээээээээ…

– …нежно…

– …буэээээээээээээээээээээ…

– …шепчет на ушко…

– …буэээээээээээээээээээээээээээ…

– …план субботней игры…

– …буээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээээ…

– …Но внезапно чемпионский перстень Тома Брэйди соскальзывает с пальца и падает на дно! Всеобщее смятение! Что делать? Но тут появляется юный похотливый разносчик пиццы и говорит: «Джентльмены! Я достану перстень!» А они ему: «Что? Как?! Это невозможно! Вода такая горячая! И эти пузырьки! Ты погибнешь, о прекрасный незнакомец!»

Но вдруг юный похотливый разносчик замечает еще одно джакузи, а там – Жизель Бундхен! Она рыдает, ведь Том Брэйди не обращает на нее внимания. Ей ведь все когда-то говорили, что он слишком красив для натурала! А еще там сидят ангелы «Виктории Сикрет»: Тайра Бэнкс, Адриана Лима! Маранда Керр!! Алесандра Амбросио!!! Их мокрые возбужденные тела содрогаются в исступленных конвульсиях злорадства, но с порочных губ слетают слова поддержки и сочувствия! Пустое! Жизель безутешна! И тут появляется юный похотливый разносчик пиццы и говорит: «Леди! Я знаю, как успокоить мисс Бундхен – поможет моя техника «Шаолиньской выдры»! Глаза плутовок переполняются слезами лукавой радости за свою лучшую подругу, и они хором отвечают: «О, чудесный странник! С безначальных времен выхода летней коллекции от Сен-Лорана мы не слыхали вести лучше – но сперва сами должны убедиться в твоем изумительном мастерстве! Скорее прыгай к нам сюда…»

Я прислушался. Ни звука!

– А теперь пришло время задать…

– Может обойдемся хотя бы без этого? – едва слышно пролепетал несчастный.

– …контрольные вопросы…

– …как же я тебя…

– Первый: так что там не поделили Диего и Макс?

– …ненавижу… с твоими контрольными вопросами… Они все никак не могли договориться, в какое джакузи должен был нырнуть юный похотливый разносчик пиццы?

– И это правильный ответ! Второй вопрос: нашли ли вы для себя в этой истории что-либо поучительное, что-нибудь такое, что изменило вашу картину мира?

– Я понял…

– Что понял?

– …что перебивать…

– Кого перебивать?

– …дяденьку…

– Перебивать дяденьку – что?

– …нехорошо…

– И что теперь нужно сказать?

– …что я больше… не буду…

– Так-то лучше! В общем, между мной и Максом возникла, как говорится, мировоззренческая коллизия. Обычно право выбора в таких случаях предоставлялось мне, как самому опытному из нас. Но я был всего лишь подростком с несколько избыточной склонностью к насилию, и мне показалось разумным просто отказать ему в доступе к нашим гениталиям. А что делают дети, которым запрещают распоряжаться предметами первой необходимости по их усмотрению?

– Ммм… ты меня спрашиваешь?

– Ну а…

– Грабят магазин и отпиливают копыто у лошади Джорджа Вашингтона?

– Хм…

– …потом крадут у своих предков – консерваторских преподавателей – ключ от сейфа, где те держат свою коллекцию «Калашей»; чтобы никто и ни в чем их не заподозрил, трещат в соцсетях о том, что собираются порешить полшколы; наконец находят тех, кто точно не имеет никакого отношения к их проблемам и разряжают сто пятьдесят магазинов им в лицо; а потом, отстреливаясь, долго уходят от погони на своем «Бронко», захватывают самолет с конгрессменами и врезаются в Трамп Тауэр с именем Санта-Клауса на устах?

– Совершенно верно. Но Макс был слеплен совсем из другого теста. Он вообще не привык никого и ни в чем винить. Наверное, он счел мой поступок подлостью, но мне об этом ничего не сказал. Он стал все больше замыкаться в себе, молчал по многу дней. Помню, я не придал тогда этому большого значения, но, если честно, мне было совсем не до него. Прямо у себя под носом я обнаружил новый мир, огромный и неизведанный, и был захвачен открывшимися перспективами.

Мне оказалось совсем не сложно найти в городе подружку, хотя львиную долю заслуг придется приписать моему темно-серому парадному кителю с совершенно неотразимыми сияющими пуговками. На первом же свидании я потерял девственность, но обратный каминг-аут, делавший напрасными все наши трехгодичные мытарства, не входил в мои планы. Поэтому пришлось взять слово с Либби (Бетти?), что она никому ничего не скажет до тех пор, пока причитающиеся ей за это семьсот долларов не будет выплачены. Думаю, она до сих пор хранит эту бесполезную тайну.

Макс не проявлял никакого участия в отношениях с моей новой…

– Извини, что опять перебиваю, но если ты собирался произнести ужасное слово на букву «п», то знай, что даже в Аушвице…

– …пассией.

– Гори в аду, изверг!

– Он даже не стал комментировать тот жалкий эрзац гостиничного софт-порно, который я простодушно принимал за секс. Хотя бы поэтому я был обязан догадаться, что с ним что-то не ладно; но мне было тогда хорошо, и я представить не мог, что кому-то из-за этого может быть плохо. Прозрение пришло…

– …«как гром среди ясного неба»? «Как удар обухом по голове»? Какие еще химеры таит твой извращенный разум, злодей? Раньше меня каждый мог обидеть, потому что я был чахлым замухрышкой вроде Питера Паркера, но потом меня укусила «пассия», и я стал неуязвим!

– …прозрение пришло внезапно. Как-то ночью, (дело было ранней весной, нам только что исполнилось по четырнадцать лет), мне приснилось, что я тону в ледяной воде. Я проснулся и вдруг с ужасом осознал, что это был не сон! В кромешной темноте наше тело опускалось на глубину, потому что нас тянули вниз тяжелые ботинки и мундир.

Макс никак не реагировал, и мне пришлось принять, что надеяться теперь следует только на себя. Я быстро отсек все эмоции, как учил меня поверенный, и попытался оценить обстановку. Пусть запаса воздуха в легких почти не осталось, зато и воды там пока не было. К счастью, скоро мои подошвы уперлись в плотный песок на дне. Я изо всех сил оттолкнулся и начал отчаянно грести тяжелыми руками и ногами.

Спустя несколько секунд мне все-таки удалось всплыть на поверхность и вдохнуть. Судя по непроглядной темени, было около двух часов ночи. Я не представлял, куда плыть, но вдруг услышал, как ярдах в двадцати обо что-то пустотелое плещется вода. На мои крики никто не ответил. Тогда я поплыл в том направлении и вскоре нащупал корму небольшой деревянной пироги. Забраться в нее мне не удалось, но переведя дыхание, ярдах в двухстах я сумел различить шелест листвы. Держась за лодку, я добрался до берега.

Вскоре рассвело, и я понял, что нахожусь на берегу озера Мичиган милях в тридцати от академии. Мне сразу стало ясно, что следует воспользоваться этой ситуацией и инсценировать самоубийство. В пироге я обнаружил наш с Максом телефон. Набрав прощальное письмо, я оставил его там, добежал до ближайшего летнего дома, залез через незапертое окно внутрь и нашел подходящие мне по размеру свитер, джинсы и кеды.

О том, что случилось с моим персонажем, я так и не узнал. Полагаю, что устав чувствовать себя преданным, он решил свести счеты с жизнью. Пока я спал, он добрался на попутке до озера, нашел лодку и, отплыв подальше от берега, спрыгнул с нее. Наверное, личность Макса просто не выдержала шока, потому что в раннем детстве его столкнул в бассейн отчим, грубый, посредственный хам. Эту историю мне даже не пришлось выдумывать, потому что когда-то точно так же со мной поступил и мой опекун – но в отличие от Макса, плавать я выучился превосходно!

Его гибель стала для меня тяжелым потрясением, и к поверенному я решил больше не возвращаться. Я знал, что мою долю от этой махинации он для меня сохранит, и так оно потом и вышло. К вечеру я уже бродил по Нью-Йорку…

– Обалдеть история! А финал-то, финал! Ты выжил, а Макс – нет. Прямо как в толстенной книжке про ту русскую – читаешь ты, читаешь; долго читаешь – год читаешь, второй, третий; и вдруг бабах! – развязка, а ты такой: «Уоу-уоу… чего?! Подо что она бросилась?!»

Короче, стиль на троечку, а саспенс вообще ни к черту. Это как пойти на фильм с Сетом Рогеном в роли тупого придурка и Сетом Рогеном в роли тупого брата-близнеца тупого придурка, а потом надеяться, что тебе вернут деньги за билет; или раз пятьдесят посмотреть «Копов в глубоком запасе» просто чтобы узнать, кто был в запасе, где были копы и каким был их запас; или мечтать, что после второго «Терминатора» в будущем перестанут выпускать роботов…

– А знаешь, достал. Я сейчас остановлюсь вон в том мотеле и лягу спать. А утром ты уж сам как-нибудь разберешься, что делать дальше.

Я поставил машину на стоянке перед мотелем, в котором у меня был забронирован номер. Часы показывали четверть пятого. В голове смутно вертелись детали нового плана.

«Не дождешься, П. Манка. Я пока еще в игре», – подумал я.