Это

Глава 50 В которой в воде тонет все, что в огне не горит

Когда-то давно, еще в прежней моей жизни меня учили тому, как соблюдая определенный порядок действий, «но и не усердствуя настолько, чтобы вырвало судмедэксперта», разубедить любого маловера в нехватке у меня силы убеждения. Поэтому, когда оба льва окончательно ожили, тяжко спрыгнули со своих пьедесталов и угрожающе скалясь нависли надо мной, я был к этому готов. Несмотря даже на то, что каждый зуб их разверзнутых пастей был величиной с пирамиду Хеопса, а от жара, вырывавшегося из их утроб, мгновенно истлела вся моя одежда и расплавилась пряжка на ремне.

– Что?! – взревел я, и уже через секунду крепко держал обоих зверей за гривы, каждый волос которых был толще, чем два моих тела, сложенных вместе. Любопытно, что мне для этого даже не пришлось увеличиваться в размерах, или уменьшать своих врагов.

«Потому что „малое“ и „большое“ – просто идея. Причем одна и та же», – подумал я, легко уворачиваясь от остро отточенных алмазных когтей, которыми они пытались ранить меня, и тут же вспомнил придуманную мною как раз на этот случай притчу об одном тибетском аскете, схожим образом укрывшемся от непогоды в роге яка.

Существует довольно распространенное заблуждение, что тем, кто родился с серебряной ложкой во рту, все нипочем. За пять штук в час их адвокат разберется с чем угодно вплоть до революции средней паршивости, а на случай прорыва дамбы на семейном формальдегидном озерце где-нибудь в Малайзии поблизости всегда отирается персональный духовник с зажженным кадилом в одной руке и святой водой в другой. А если эти ребята окажутся заодно? Кто-то станет уверять, что готов и к такому, но глядя на то, как этот счастливчик валяется в грязи и отгоняет насекомых куском картона с призывом не хохотать над ним слишком громко, невольно понимаешь, что ни о какой готовности говорить тут не приходится!

Так и я – не успел еще толком насладиться вкусом победы, а оба мерзавца уже радостно скакали вокруг меня, оставив меня стоять голым с двумя львиными шкурами в руках.

– Большое! – вопил поверенный, указывая на то, чем бессовестно размахивал его двойник, высоко задрав свою кардинальскую сутану. – Малое! – орал священник, подскакивая ко мне и тыча пальцем в кусок поникшей плоти, который, как ему казалось, соответствовал этому определению.

Поскольку по непонятной причине холод на этой высоте действовал на меня одного, им также не пришлось ничего преувеличивать или преуменьшать – ну разве самую малость. Надо было что-то срочно на себя накинуть, и во избежание новых неожиданностей я выбрал плотно обтягивающий костюм из огнеупорного криптонита. Это вызвало новый приступ восторга:

– А помнишь Кэл, как в шестидесятых мы потешались над дурехой Лоис, которую сбили с панталыку очками и лузерским пробором? Понял теперь, зачем космический жулик держал на рабочем столе в редакции свои карибские фотки? Бедная девочка и подумать не могла, что у Супера все может быть настолько не «супер»!

Я прекрасно понимал, что они пытались сделать. Уничижая, они хотели лишить меня моей силы – и это у них почти получилось. Почти. Несмотря на расстояние, звук лопающихся от огня стен мраморных дворцов, густо усеявших некую холмистую местность на юго-западном побережье, был так громок, что на какое-то время даже заглушил его речь.

– Вот оно, соломоново решение проблемы этнокультурного разнообразия оскаровских номинаций… – заметил священник.

– …и отличный антидот против агентов Смитов, – эхом отозвался поверенный.

– Попробуй, увернись! – заключил священник. – Так, о чем бишь я?

– Ты говорил о том, зачем он скрывал подлинные масштабы совершенства его мира. Почему-то забыв упомянуть, что никакой он не Господь Бог. Как не был им и я. Нельзя создать реальность – можно лишь придумать ее очередное описание!

– А что еще мне оставалось, Кэл? Он опять принялся все ломать, и я подумал…

– …не заставить ли старину Аквинского[60] заново перехолостить всю его схоластику? Черт тебя дернул посоветовать мальчику объединить все сюжеты в один, Лу! Что еще, по-твоему, он после этого мог выдумать? С его-то… А тут ведь и зацепиться не за что! Наш пострел определенно был создан кем-то другим, а раз он не первопричина… Эх, да что теперь! Потратим все оставшееся время на то, чтобы вышибить из него эти предрассудки… невзирая на последствия.

– И так пришлось бы, Кэл. А от последствий все равно никуда не деться. Сам знаешь, в этой семье все через одного имели отвратительную манеру чуть что – сразу седлать облака и пуляться молниями. Как бы говоря: «Раз я могу это закончить, то кто, по-вашему, это начал? Хренов Стивен Хокинг? Альфа и Омега, сучки, Альфа и Омега!»

– Да, Лу, мы тоже с тобой через это прошли, – смущенно признал поверенный.

– Мог бы и не обобщать, Кэл… Короче, вот я и подумал: а не сделать ли нам на этот раз наоборот?

– Думал, если убедить его в том, что он Всевышний, тогда ему и ломать перехочется? Иди теперь, расскажи это тем старым кошелкам из Майами!

– Те кошелки были сами не агнцы… Они солдаты, Кэл! Они золотые колеса привинтили к классическому Роллс-Ройсу пятьдесят девятого! Идет война, Кэл, и пока что мы эту войну проигрываем! Хочешь отсидеться в окопах, а, Кэл?! Или мы, или они – третьего…

– Хорошо, Лу. Допустим, с кошелками малыш взял верную сторону. Допустим также, что я прикинусь простачком и приму на веру эту твою дичайшую архиересь – мол, раз он создал создавшего его самого, то он стал причиной самого себя – первопричиной, иными словами. Но ведь этого мало! Ему еще надо было создать все и всех, – включая нас! Объясни мне, как?

– А проще простого, Кэл. Как ты помнишь, многие поколения нашей семьи следовали одному железобетонному правилу: с самого раннего возраста мы требовали от наследников подробнейшим образом прорабатывать обстоятельства рождения и воспитания их персонажей, пытаясь таким образом купировать риск возникновения миров, полностью отличных от предшествующих. Помнишь?

– Помню.

– Но в последнем случае все правила сразу покатились к черту в тартары. Джо по малолетству даже не потрудился придумать хоть какой-то предыстории его появления на свет. Вот и получается, что примерно двадцать один год тому назад Диего просто возник из ниоткуда. Появился на несуществующей пиратской шхуне посреди несуществующего Саргассова моря. Это значило, что разобраться с тем, что же он есть такое, ему предстояло самостоятельно…

– …А с этим у него сразу же возникли сложности, – подхватил поверенный, всегда считавший собственное молчание оскорблением для ушей аудитории. – Он оказался лишен самого главного – сердечной заботы матери и отца, благодаря которой обычным детям легко удается определить свои границы. Заглотив полкоробки какого-нибудь ноунейм-конструктора, они удостаиваются поощрительного похлопывания по кругленькому животику; но пусть только попробуют лизнуть шлем Кайло Рена из юбилейного леговского набора, и на их нежную шелковистую головку обрушивается весь ужас родительского отмщения!

Но маленькому Диего было куда сложнее. Пришлось начинать с самых азов, и наш мальчик не стал размениваться на пустяки, с ходу сотворив… небо и землю? Так, что ли?

– Кэл, а помнишь тот свой метод, который ты кокетливо называл «обратной сакрализацией»?

– Помню.

– Помнишь, как ты однажды воспользовался моим кризисом веры…

– …очередным…

– …моим очередным кризисом веры и познакомил меня с одним конченным отморозком – хотя до этого типа ему было далековато, Кэл! – а потом долго убеждал меня, что на самом деле он чуть ли не ангел, спустившийся с небес? А когда я наконец поверил тебе – тогда ты мог убедить меня в чем угодно, Кэл! – и во всех его закидонах начал видеть непостижимую мудрость божию, что ты мне тогда сказал, помнишь?

– Что парню приходится вышибать башли Дона Витторио из должников Дона Витторио, чтобы они не перестали быть башлями Дона Витторио, став башлями должников Дона Витторио? Я помню, Лу.

– А что еще ты мне сказал, Кэл?

– Что мудрость божья кажется нам непостижимой только потому, что она до неправдоподобия рациональна.

– А потом?

– Что сам я этой книги не понимаю, но уверен: в ней изложено подлинное знание, причем изложено самыми простыми словами. Ты к чему клонишь?

– Давай предположим, что мальчишка действительно создал небо и землю. Но не находишь ли ты странным, что уже на следующий день «творения» он сам потом описал вторичное создание неба, слегка переборщив, на мой вкус, с нарочитыми архаизмами?

– Нахожу, Лу. Как и все.

– И напрасно. Только представь нашего крошку лежащим, как и подобает всем новорожденным, на спине, одинокого, беззащитного и слепого…

– Боже, Лу, ну как же это я сам… Под первым «небом» и первой «землей» он всего-навсего имел в виду верх и низ?

– Да.

– Выходит, что уже тогда он отлично осознавал топологическую сущность этих «земли» и «неба»? «Земля была безвидна и пуста»! Собственно, это и означает, что наверху к тому времени не было ничего, кроме безвидной тьмы, а внизу ничего, кроме пустой бездны!

– Так и есть, Кэл, география тогда была чисто условной. Затем наш малыш предпринял первую попытку как-то локализовать в этом темном, и судя по всему, лишенном краев пространстве то, что он воспринимал как свое «я». «И дух божий носился над водою». Что это значит? А вот что: где-то посредине между тьмой и бездной он первым делом соорудил некую поверхность, которую назвал «водою». Предположу, что водой эта поверхность стала, когда Ди впервые ощутил разницу между мокрым и сухим, за что нам придется сказать отдельное спасибо Джо…

– …не озаботившегося снабдить кроху хотя бы подгузниками? О, Лу…

– А теперь зададимся вопросом: что конкретно он подразумевал, говоря об этой «воде», над которой, по его уверениям, «носился» его «дух»? Может быть, это как раз и была та самая Лета, река забвения из подземного царства Аида? Возможно, поверхность этой «воды» в его представлении была чем-то таким, что отделяло памятование от беспамятства, или, в более широком смысле, существование от несуществования?

– В таком случае получается, что «над водою» следует считать его самым первым напоминанием о необходимости пребывать в бодрствовании где-то посередине между «небом» и «землей» – то есть между прямыми противоположностями. И кому, спрашивается, предназначалось это послание, как ни ему же самому – учитывая, что никого другого тогда попросту не существовало?

– Все верно, Кэл. Только затем он занялся отделением света от тьмы.

– Что, как не раз отмечали критики, ему было бы весьма затруднительно осуществить, поскольку источники этого света он создал только на четвертый день творения.

Священник с упреком посмотрел на поверенного.

– Ай-яй-яй, Кэл… И ты туда же?

– Был бы очень тебе благодарен, Лу, если бы ты разрешил этот световой казус. Когда-то, кстати, также весьма сильно поколебавший мою веру в него.

– Ну разумеется, никакого света зажечься в тот день не могло…

– И все же…

– И все же свет был, Кэл! Но пока что исключительно в качестве метафоры ясного, безопорного, внеконцептуального осознавания.

– Ах, вон оно как… Соответственно, тьма стала метафорой забытья?

– Да. Уже засыпая, он еще раз напомнил себе о том, как важно продолжать пребывать в бодрствовании даже во сне, походя заметив, что «свет хорош» – и конечно же, обладая безграничным всеведением, он сразу понял, к чему это очень скоро приведет! «Хороший» свет автоматически сделал «плохой» тьму, а ведь этими понятиями в силу их универсальности впоследствии ему обязательно пришлось бы обозначать куда более конкретные явления. Явления, что сами по себе вовсе не плохи и не хороши!

Так, совершенно спонтанно и вовсе не намереваясь это сделать, он уже тогда заложил первый камень в основание своего собственного мира. Мира, основанного на различении, мире выбора, мире предпочтений и приоритетов, мире интерпретаций и категоризаций, мире гетерогенности, статуса, преференций, релевантности…

Как раз в этот самый момент не стало одной нерелевантной местности к северу от озера Эри.

– Это было то, о чем я подумал, Кэл?

– Да, – ответил поверенный и с деланной грустью просвистел первые ноты канадского гимна.

– Что ж, скучать по ней мы не будем. Тем более, что Портленд, похоже…

– …не задет, будь он неладен. Целехонек. Ты заметил, что он ведет себя так, будто за что-то нас наказывает?

– Хотя даже тот, второй, который с придурью, уже давно смекнул, что на деле он просто поменял один сюжет на другой…

– Ага, жизнеутверждающий на фаталистический. Напомнило мне о временах, когда каждый поцелуй заканчивался свадьбой…

– …и волшебство превращалось в ад кромешный…

– …сущая правда. Мы с тобою выросли в атмосфере беспросветного мрака, Кэл, а он хочет запугать нас парочкой оттопыривших коньки хоккеистов!

Спелось это старичье так, что братьям и не снилось!

– Но я вот о чем подумал, Лу: а что же насчет той «тверди посреди воды», которая «да отделит воду от воды», и которую он вдруг нарек еще одним «небом»?

– Печально, но даже мы, его преданные служители, привыкшие кичиться своей верой в него, подумали, что, говоря о втором «твердом небе», он сам не вполне понимает, что несет. А ведь объяснение так и напрашивалось! Осознав, что этим своим «свет хорош» он открыл дверь в бесконечный лабиринт, один бог знает куда ведущий, на следующий день наш малыш впервые явил свое главное качество, за которое позднее ты прозвал его…

– …Ди Улучшайзером?

– …или еще, помнится, «Ди Второй Серией». Созданная на следующий день «небесная твердь» – вовсе не твердь, и уж подавно она не небо. Точнее, не совсем твердь и не совсем небо. «Небесная твердь» – то самое Небесное Царство, Земля Обетованная, Аркадия, Элизиум, Валгалла, Шамбала, Джаннат, Аваллон, Нирвана, Ирий, Драхт – место, у которого тысяча имен, но никто не знает, где оно; место, до которого вроде и рукой подать, но не добраться и за вечность; место невидимое и неосязаемое, и поэтому недостижимое для простого смертного, но открывающееся во всем своем несказанном великолепии тому, кто достаточно тверд и непредвзят, чтобы всегда и во всем твердо держаться середины!

– Но почему оно «посреди воды»?

– «Посреди воды» – в самом центре середины, или посередине центра. Как угодно.

– Да, пожалуй, в этом есть смысл… И ты утверждаешь, что и под «Землей обетованной» он также подразумевал эту твердь, а не ту жутко разогретую песочницу на берегу моря, которое не зря называют Мертвым?

– Конечно.

– Получается, евреи сорок лет слонялись по пустыне только из-за его нелюбви к четким инструкциям? Хотя бы намекнул им, что пешком туда ну никак не добраться!

– Да он не просто намекнул. Им на чистом иврите было сказано: «Расслабьтесь, живым туда все равно никто не дойдет!» Прямой дорогой были посланы на небо.

– Все равно, как-то не очень похоже на инструкции. Режь меня, но одного я понять не могу: почему все же вместо сколь угодно точных метафор ему было просто не назвать вещи своими именами?

– Да потому что любые имена – по сути те же метафоры, Кэл! Ты сам-то пробовал назвать что-нибудь безымянное, совсем ими не пользуясь?

– Но почему же тогда он не сделал их понятными настолько, чтобы исключить любые иные толкования?

– Потому что любые его слова люди все равно истолковали бы по-своему! Потому что, называя его Совершенным, они забыли, что подлинное совершенство – в простоте! Потому что навязчиво тиражируемый ими образ среброкудрого порхающего ворчуна не подразумевает не то, что рационализма – элементарной нормальности! Вот и толкуют его слова как бог на душу положит, либо просто не обращают на них…