Это

Глава 19 В которой я теряю даже то, чего у меня никогда не было

…и обнаружил себя полностью одетым на своей кровати в тетином доме! В окно шпарило яркое утреннее солнце. Поперек ладони, естественно, лежала нагретая рукоять меча. Опустив глаза, я заметил, что из моего раскрытого рта что-то торчит. Я сфокусировал взгляд, и-и-и-и…………………………………

«Господи, Джо, да не тяни ты резину! – в нетерпении воскликнут мои самые гневливые читатели. – Мы уже поняли, что это была карта. Но какого, какого, мать ее, достоинства?!»

«А ну, сбавьте-ка обороты, ребята, вы еще и пол-книжки не прочли. Ладно, не буду вас больше мучить. Ну конечно, это бы… – та-тара-та-та та-та! – ллллллллллллл! — та-тара-та-та та-та!............. …………………………………………….................................................... ваааа………….ааааааа……………лееееееееееееееееееееееееееееееееетт……………………….таддддаааааааааааааааааааааааааааааааам!!! – чееееееееееееееееееееееееерв!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Насладившись произведенным на читателей эффектом неожиданности, а заодно и очередной тотальной переменой моего настроения, я внимательно осмотрел карту. На ней отпечатались глубокие отметины зубов – явно моих. Я провел языком по внутренней поверхности губы, и обнаружил там свежую ссадину от укуса. Она кровоточила. Затем я ощупал голову. Никаких повреждений! Воротник рубашки был цел, а одежда и кроссовки – чистыми.

Также я не обнаружил на запястьях ни красной печати из клуба, ни следов от наручников, ни ссадин, полученных мною, когда детектив опрокинул меня на пол вместе со стулом. В карманах куртки лежали бумажник, очки, ключи от машины, телефон, копия завещания и письмо тети. Подбежав к окну, я увидел «Мустанг» – там же, где оставил его позавчера (или вчера?). Задний диван наличествовал. «Бомжи?!» – подумал я и открыл бумажник. В нем было ровно столько же денег, сколько оставалось у меня после покупки колбасы в местной лавчонке.

– Слушайте, вы же это не всерьез? – пробормотал я, но только для того, чтобы подразнить самых моих неискушенных читателей, которые уверены, что дедукцию выдумал Гай Ричи, чтобы подразнить Мадонну.

«Э-эээ…»

Видимо, это «э-эээ» следует понимать так: «Да как посмел этот приходской недоучка усомниться в подлинности наших блестящих аттестатов?! Или он забыл, как еще вчера нашего очередного интернет-респондента соскребали с толстой морды его сестры после нашего убойного залпа вики-цитатами об антропоморфизме? Куда его чахлой дедукции до нашего сверхмощного антропоморфизма? Он думает, мы не догадываемся, к чему он клонит? Все, что вчера ему казалось несомненно реальным, было сном, и только бредовый диалог в студии и австралийская стычка с Лидией произошли на самом деле – вот куда! А отсюда можно сделать только один…»

«Кхм-кхем… Нижайше умоляем простить нас, о всемилостивый Господин, – перебьют их самые набожные мои читатели, – но позвольте наиничтожнейшим из Ваших наипреданнейших слуг высказать предположение, что только Ваша беспримерная скромность не позволяет Вам облечь в слова невыраженную мысль, которую Вы, воспользовавшись Вашей сверхъестественной проницательностью, конечно, уже прочли в наших сирых умишках: а не пора ли незримо присутствующему за сценой для такого случая хору ангелоликих мальчиков – или, если на то будет Ваша воля – девочек, спеть осанну, дабы подобающим образом восславить Ваше пришествие, которого, если честно, мы давным-давно задолбались…»

И пока ваше подобострастие окончательно не превратилось в раздражение (соглашусь, более чем обоснованное), и вы не наговорили такого, о чем сами же потом горько пожалеете, я вас прерву. Деликатно, но твердо. Ведь как бы ни решился – если он вообще когда-либо поднимался – вопрос о моем божественном происхождении, уж с вами-то, мои дорогие, все ясно! Две главы назад вы были официально признаны несуществующими. Так что всё, до свидания! Расходимся! А ну, пошли вон отсюда!!!

Теперь, когда мы избавились от этих наглых приставучих самозванцев, я принимаю на себя торжественное обязательство больше не тратить впустую ни секунды твоего времени, мой прекрасный, но отвратительный друг[21]. Скажу тебе вот что: версию о своей божественной идентичности я исключил сразу!

Ты, конечно, посетуешь, что я слишком тороплюсь снова стать заурядным, никудышным балбесом, и поэтому рискую навсегда лишиться шансов на молниеносный секс с миллионами юных незнакомок, только об этом и мечтающих? И что теперь, следуя твоей ущербной логике, мне не избежать безальтернативной для простых смертных процедуры свайпа вправо с последующими малоубедительными оправданиями, почему вместо сероглазого квотербека на свидание приползло щуплое убожество в майке с юмористическим слоганом, говорящим об интеллекте ее хозяина куда больше, чем вся его школьная писанина, вместе взятая?

Ну так приготовься услышать то, что никто и никогда не говорил тебе, и не скажет впредь: в твоих словах действительно есть крохотная толика смысла! Я ведь с самого детства чувствовал, что был рожден для чего-нибудь выдающегося, и хотя со-временем это ощущение понемногу убывало, но оно все еще не убыло настолько, чтобы отучить меня поглядывать свысока на сверстников, которые считают белыми привилегиями чисто вымытую шею и умение пользоваться расческой, мечтают (но трусят) подраться с полицейским, и переносят мелочные обиды с родителей, запрещавших им прилюдно ковыряться в пупке, на некие глобальные сатанинские полчища, в их убогом воображении чаще всего персонифицированные теми, кто на выборах почему-то голосует не так, как они.

Но, видишь ли, одно дело обзывать каких-то доходяг одновременно герантофобами и герантофилами, и совсем другое – отвечать за настроение каждой тихоходки, живущей на каждом носу каждого жителя Небраски или Огайо. Понял, о чем я? Слишком много возни!

И если уж на то пошло, я вообще не собирался обсуждать здесь с тобой то, что наплел мне поверенный. Открою тебе маленький секрет: в Америке не очень любят разглагольствовать о всяких странностях, ибо американцы – люди крайне практичные. Мы либо сразу начинаем измываться над чудиками вроде тебя, либо наоборот – нарекаем «особенными» и пичкаем высокомерным, ни к чему не обязывающим сочувствием до тех пор, пока ваш брат псих на стенку не полезет.

Что? Ах, ну конечно, насчет секса с незнакомками… Похоже, что ты сам никак не можешь обойтись без комплекса всемогущего бога и страницы в «Тиндере» с прифотошопленным «Ролексом». А разве не правильнее было бы набраться мужества и сразу пригласить понравившуюся девушку к себе домой – туда, где на самом видном месте висит диплом доктора медицины, напечатанный на том же принтере, что и аттестаты тех дураков – чтобы вместе с ней полюбоваться на заплесневелый грейпфрут в твоем холодильнике, уверяя ее, что это новая разновидность Penicillium notatum, который завтра спасет популяции целых континентов?

Но что-то я опять заболтался. Пора было продолжать жить. Я почистил зубы зубной щеткой, которую нашел в ванной комнате и, не забывая на этот раз о собаках, осторожно приоткрыл дверь. Это не привело к каким-либо последствиям, и я открыл дверь чуть пошире. Внизу никого не было, но из гостиной слышались приглушенные женские голоса и звон посуды. «Ну, с добрым, как говорится, утречком!» – подумал я и двинулся к лестнице.

Мне показалось, что на этот раз лучше не вооружаться, ибо мало что может сгладить неловкость от появления в девичьей компании незнакомого мужчины с заряженным арбалетом наизготовку. Однако войдя в гостиную, я увидел нечто такое, от чего у человека с менее крепкими нервами, чем у меня, зашевелились бы волосы на затылке: на диванах вокруг стола, уставленного чашками, блюдцами, чайниками и пирожными с заварным кремом чинно сидели и пили чай семь или восемь весьма пожилых дам! Среди них была и Лидия, но я уже пятился назад, моля всевышнего, чтобы они меня не засекли.

– О, вот и наша соня пожаловала! А у нас тут вечеринка! – радостно закричала она, помахав мне рукой.

– Да уж, вижу. Скорее утренник. Я, пожалуй…

– Заходи, заходи. Я тебя со всеми перезнакомлю. Будет весело, обещаю!

– Нет, знаешь, я лучше пойду. Что-то мне совсем не до веселья…

Но Лидия уже вскочила и, подбежав ко мне, схватила за рукав.

– Пойдем. Не стесняйся. Смотрите, кто пришел! Джо! Помните его?

– Как же, прекрасно помню, – брюзгливо проскрипела женщина с сиреневыми волосами лет восьмидесяти. – Молодой Стоун. Все такая же бестолочь, как я погляжу.

– Да полно, Хезер. Он, конечно, бестолочь – но зато глянь, какая лапочка! – возразила вторая, походившая на лысую сову. – Хотя, конечно, уже не такой, каким был: совсем с лица сошел; воняет, как бородавочник; ножки то-о-онкие, а глазенки малю-ю-ю-ю-юсенькие – как у крота…

«Собственно, вот поэтому я и ненавижу старушек», – подумал я.

– Это Господь наказал его за то, что он сделал с Сарой Лемэй! – безапелляционно прошамкала третья.

– А что он сделал с Сарой Лемэй?

– Он совратил и обесчестил Сару Лемэй!

Тут старые ведьмы разом затрясли своими буклями в знак того, что, мол, да, совратил и обесчестил, как же – и не только ее! Я с упреком взглянул на Лидию, но ее прелестная мордашка выражала лишь непристойный восторг по поводу происходящего. Отдуваться пришлось мне одному:

– Эй, развалины! Скажите: каким это образом я мог совратить Сару Лемэй – мою сорокалетнюю учительницу математики, если не ошибаюсь – в том возрасте, когда мне только-только перестали позволять безнаказанно гадить в штаны?

– Вот видите, кое-что он все-таки помнит! – улыбаясь, сказала Лидия.

– Дай бабкам еще чаю с печением, пусть заткнутся… А мне виски.

Я решительно взял стул и подсел к столу, намереваясь продемонстрировать этим облезлым недоразумениям, что не на того парня они распахнули свои вставные челюсти. Лидия с готовностью встала и пошла к буфету.

– Ха-ха, нам чаю, а ему виски! – снова подала голос сиреневая Хезер. – Либо тут у всех маразм, либо он один забыл, как и выпить не умел по-людски. Не то, что еще чего.

– Мадам, – холодно парировал я, – и заметьте, я держу себя в рамках хорошего тона… Неужели мои школьные баллы по программе алкогольной интоксикации были настолько низкими, что этот факт сумел отложится даже в вашей сморщенной альцгеймерной кочерыжке? Вы ведь об этом сейчас чирикнули? Тогда позвольте осведомиться: уж не вы ли собираетесь стать моей наставницей?

– Размечтался! Он думает, что уже дорос до бакалавриата? Кыш обратно за парту!

Хезер наклонилась и проорала прямо в ухо своей соседке – той, что на мой профессиональный взгляд – как доктора, я имею в виду – значительно больше остальных походила на мумию.

– Дороти! До-ро-ти! Проснись и преподай этому юноше его первый настоящий урок! Слышишь?! Дороти!!!

Мой беспокойство насчет состояния здоровья Дороти оказалось напрасным. Ее веки дрогнули и приоткрылись ровно на одну восьмую дюйма. Хезер поспешно принялась объяснить ей смысл происходящего. Лидия вернулась, неся галлон «Джека Дэниэлса» и тяжелый полотняный мешок с посудой.

Старухи мигом отчистили стол от остатков чаепития и с ловкостью мангустов принялись выстраивать перед Дороти пирамиду из двухунциевых стопок вроде той, что сооружали из бокалов с шампанским в фильмах про разгульную жизнь в восьмидесятые.

– Послушайте, дамы… Не представляю, что на вас нашло, но если Дороти выпьет хотя бы три… нет, для ровного счета, скажем, семь таких стопок и не отправится на небеса для пьяных старых леди, тогда я…

– А что будет, если она шестнадцать таких выпьет? – ехидно поинтересовалась Лидия.

– Шестнадцать? Ну, тогда, девочки, я вам станцую…

– Стриптиз?

– О, я понимаю твой сарказм, но поверь – в этой комнате ты не единственная, кто умеет публично и под громкую музыку попирать законы о домогательствах. Если этим старым рачихам повезет, и Дороти не скукожит клешни раньше хотя бы… тринадцатой, тогда они увидят…

Пока я это говорил, строительство великой пирамиды подходило к концу. Верхние ряды ее были настолько высоки, что Хезер пришлось встать с ногами на диван, чтобы водрузить последнюю стопку. Затем она сграбастала бутылку своей костлявой ручкой и одним движением большого пальца отвинтила крышку. Та со свистом взвилась под потолок и, приземляясь, упала в молниеносно подставленную ладонь Дороти, глаза которой по-прежнему были едва приоткрыты!

А Хезер между тем начала лить виски в верхнюю стопку, непонятно каким образом легко держа за горлышко тяжелую бутыль одной рукой. При этом пальцами свободной руки она принялась отщелкивать равномерный такт.

Остальные рептилии тоже не сидели без дела. Пока виски переливался из верхних стопок в нижние, распространяя по всей комнате мощный спиртуозный дух, ударами ладоней по столу они начали поддерживать ритм Хезер, который постепенно ускорялся, и вскоре стал настолько быстрым, что от мелькания кружевных рукавов и морщинистых рук у меня закружилась голова. При этом раскрасневшиеся лица старух были невозмутимы и целеустремлённы, а звуку, который они извлекали из столешницы, позавидовал бы сам Ларс Ульрих[22]!

Все это уже настолько не вязалось с моими представлениями о сноровке и физической силе этих завсегдательниц кладбищ и крематориев, что моя нижняя челюсть сама опустилась ниже уровня стола. Не желая мириться с абсурдностью происходящего, я поднял вопрошающий взгляд к Лидии, сидевшей рядом и кивавшей в такт.

Та не обратила на меня внимания, сосредоточившись на бабусях, которые наотрез отказывались довольствоваться уже произведенным на меня эффектом. Пока я поражался столь малому, две из них чуть не из воздуха достали шотландские волынки и принялись выдувать весьма складную мелодию, а Хезер закатила глаза и пропела великолепнейшим сопрано:

Ты знаешь, что Мэгги к венцу получила?

Учитывая преклонный возраст большинства присутствующих, ей пришлось повторить свой вопрос еще раз:

Ты знаешь, что Мэгги к венцу получила?

Остальные не стали тянуть с ответом и отозвались стройным хором:

С крысиным хвостом ей досталась кобыла!

Вот именно это она получила!

И в этот момент верхняя стопка сама снялась со своего места и плавно спланировала ко рту Дороти!

Та оказалась подготовлена куда лучше к этому незаурядному событию, чем кое-кто из присутствующих. Ее рот раскрылся, стопка самостоятельно опорожнила свое содержимое в образовавшийся проем, и сама грохнулась донышком о стол, чествуя окончание куплета!

Стоит отметить, что веки Дороти при этом не шелохнулись ни на миллиметр. Мои же глаза не выпрыгнули из глазниц и не покатились под стул лишь благодаря тому, что я, наверное, отчасти уже готов был увидеть нечто подобное.

Под этот куплет в рот Дороти опрокинулась следующая стопка.

В последующие пять минут любой непредвзятый слушатель имел возможность убедиться, что главная причина злоключений этой Мэгги состояла в ее неконтролируемом пристрастии к крепкому спиртному, который на саму Дороти, похоже, не оказывал сколько-нибудь заметного воздействия.

Пирамида убывала в высоту, а груда пустой посуды росла. Я же тем временем занялся исследованиями, чтобы понять, не снится ли мне это все, игнорируя нытье извращенца про то, что, мол, сон там или не сон, а не пора ли мне переходить к стадии стриптиза, как оно и было обещано?

Но извращенец не учел, что сама природа наших снов дезавуирует любые данные в них обещания. Это означало, что у меня еще оставался шанс избежать необходимости размахивать соразмерными моему росту гениталиями перед этими двуличными окаменелостями. Для этого я, хозяин своего слова, должен был доказать себе и им, что все это мне только снилось.

Можно было бы, наверное, нарушить обещание и без веской причины, но, как сказал бы наш друг Стивен, это уже была скользкая дорожка: стоит хоть раз дать слабину и отказаться снять брюки, ссылаясь на присутствие женщин, и сам не заметишь, как окажешься в числе подписчиков какого-нибудь скверного журнальчика про интерьерный дизайн.

Поэтому, пока они пели, я незаметно ощупал и простучал все доступные поверхности, нюхал воздух, щипал себя за разные места, дергал за волосы, тер глаза – тщетно! Происходящее определенно не было сном!

– Что случилось? – отреагировала, наконец, на мои мучения Лидия.

– Я опять сплю? Это не может быть реальностью!

– Да, это нереально, но вот же оно – происходит! Ты не спишь, ты проснуться никак не можешь!

Этот туманный ответ меня не удовлетворил. Я поднялся и подошел к Дороти. Дождавшись, когда очередная стопка оторвалась от пирамиды, я провел ладонями по воздуху со всех ее сторон, вызвав у старух презрительные усмешки.

Тогда я попробовал схватить ее – и даже схватил – но стопка просто-напросто не заметила моих стараний не дать ей отправить очередную порцию виски в рот мумии! С таким же успехом хилый Локи мог попробовать помешать молоту здоровяка Тора раскроить черепушку Натали Портман! Мне даже не удалось расплескать ни капли виски. Этой стопкой управляла какая-то гигантская сила.

И конечно, я сразу узнал эту силу. Стараясь не пересекаться взглядом с Лидией, для чистоты эксперимента я взялся за другую стопку из пирамиды. Как я и ожидал, с ней у меня не возникло никаких затруднений. Пригубив виски, я пришел к выводу, что это был самый обычный «Джек Дэниэлс».

– Похоже, что от стриптиза мне не отвертеться, – уныло произнес я, вернувшись на свое место со стопкой в руке.

– Не отвертеться, – подтвердила Лидия. – Ну так попробуй, по крайней мере, получить удовольствие!

– Ты имеешь в виду – оттянутся по полной?

– Да.

– Отжечь так, чтобы мозги набекрень?

– Да.

– Заколбасить не по…

– Заткнись!

– Хорошо!!!

Я снова встал, залпом осушил свою стопку, с размаха треснул ею по столу и провозгласил:

– Эй вы, сумасшедшие старые чиксы! Убедили – вас никому не перепить! Дороти, крошка, раскрой свои глазки пошире – этот танец посвящается тебе!

Готовый на все, я ринулся на середину комнаты, где меня уже поджидал высокий подиум с шестом посредине. От силы моего намерения зазвенели люстры и волны пробежали по гардинам. Не знаю, смог бы я сейчас сотворить еще один годный набор земли и неба, но у меня не было сомнений, что и шест, и подиум возникли там просто оттого, что мне так захотелось.

Старушки вместе с Лидией вскочили на ноги и громко заголосили, поддерживая мою решимость. Одним опровергающим все физические законы прыжком взметнувшись наверх, я ухватился правой рукой за шест, левую вскинул к потолку, и приземлившись, тотчас оказался одет в белый блестящий комбинезон с расклешенными брючинами и высокие белые сапоги, а голова моя была увенчана копной черных набриолиненных волос. Одновременно откуда-то сверху оглушительно грянули первые аккорды «Немного меньше болтовни» Элвиса. Мои колченогие поклонницы окружили сцену, прыгая на месте и вереща. Даже доисторическое приведение Дороти забилась в уморительных конвульсиях!

Но через мгновенье я забыл не только о Дороти, но и о Лидии, которая скакала вместе со всеми, не отрывая от меня восторженных глаз, потому что почувствовал безумный прилив энергии. Мое тело лишилось веса. Почти не касаясь шеста и наслаждаясь новым, прежде не испытанным, ни с чем не сравнимым чувством свободы и всесильности, я совершил несколько безумных пируэтов в воздухе.

Там же, в воздухе, я принялся снимать с себя одежду. Начав с сапог, которые полетели по углам комнаты, я содрал с себя комбинезон так же легко, как сдирают шкурку со спелого банана, чередуя перехваты шеста между руками и ногами. Под комбинезоном обнаружились белоснежные тугие плавки – я, не задумываясь, избавился и от них. Моя нагота, еще минуту назад представлявшаяся мне дикой в этой компании, теперь казалась мне чем-то настолько естественным, что я удивился, зачем это мне понадобилось так долго прятать ее от жадных взглядов моих престарелых фанаток!

Тут я снова вспомнил о Лидии, и – хоп! – она легко вспорхнула на сцену, пока ее более никому не нужные платье и туфли веером разлетались по комнате. Я подтянулся выше, освобождая ей место, и вот она, уже полностью обнаженная, повисла в нескольких дюймах от меня, безо всякого напряжения держась за шест одной рукой.

Мы начали плавно и совершенно синхронно вращаться, словно парили в невесомости. Я, не отрываясь, смотрел ей в глаза – и больше не боялся раствориться в них, потому что знал без тени сомнения: все это с нами уже когда-то случилось, и там, в самой глубине этой бездны я обязательно найду себя – себя настоящего. Еще я знал, что был ей так же необходим, как и она мне, и еще — что она была самым близким мне человеком, готовым простить меня за все. За что-нибудь ужасное, за что простить было просто невозможно!

Это знание пришло так же легко, как будто было чем-то, что я все время твердо помнил, но минут на десять запамятовал, типа: «…проклятье… как же звали ту сволочугу… Убер еще водил… Расти… Рокуэл… Ричард!.. тьфу, не то… Ро… дьявол, ну конечно – Роберт! Роберт… как его там … пэ?.. нет, вроде что-то то ли на нэ, то ли на дэ… Ниро!!!»

И я не стал корить себя за то, что не нашел ничего лучшего, как вспоминать про какого-то там дурацкого Де Ниро. По сути, это было всего лишь проявлением моего обычного желания обратить последствия любого моего выбора в фарс и таким образом улизнуть от расплаты. Я чувствовал, что нахожусь в шаге от чего-то необратимого, что выбор уже мною сделан, и небольшая отсрочка просто не имеет значения!

Все это пронеслось в моем уме быстрее, чем мы успели сделать полный оборот вокруг шеста. Сама противоречивость этих тезисов каким-то образом делала их непреложными. В глазах Лидии я прочел, что она знала все, о чем я думал, и согласна с этим.

И мы вдруг снова оказались, уж не знаю как, на берегу реки, одни, по-прежнему нагие. Я лежал на спине; она, сидя сверху, целовала меня, а я отвечал на ее поцелуй. Я было подумал, что этот поцелуй, пожалуй, готов отправить на пенсию по инвалидности всю первую сотню лучших поцелуев в моем личном рейтинге, и потому слишком хорош, чтобы быть реальным. Однако подобные мысли опять грозили утащить меня черт знает в какие дебри, и я пресек их.

Затем очень медленно – словно опасаясь, что меня ударит током – я провел рукой по ее спине сверху вниз. У меня возникло упоительное ощущение, будто я сам рисую ладонью изгибы ее спины, или, скорее, формирую их из какого-то почти не имеющего веса или плотности материала. Не веря себе, я провел рукой в обратном направлении – и на этот раз почувствовал, что контуры ее талии и спины оформились, стали упругими, и эта упругость была и неожиданной, и желанной. С легким усилием я провел пальцами по двум ложбинкам вдоль ее длинной шеи, пока они не достигли волос.

По ее телу пробежал легкий трепет. Стремясь закрепить успех, я погрузил пальцы глубоко в ее волосы и, легко сжав их в кулаке, чуть потянул в сторону. Мне хотелось лишь немного развернуть голову Лидии, чтобы поцеловать ее в шею рядом с ухом, но это оказалось так же непросто, как попытаться отменить Вторую поправку, дергая за нос Тэда Круза![24] Она не повернула головы и на дюйм.

Я сразу отпустил ее волосы, решив повременить с идеей сексуального доминирования над самым, возможно, могущественным существом на Земле. Заодно я понял, что имел в виду поверенный, когда говорил о разнице между задачей и целью. Моей задачей было просто, что называется, не ударить сейчас в грязь лицом перед Лидией, но подлинной целью – через наше с ней единение понять, кто я такой, кто она такая, и что тут, черт побери, такое творилось!

Совет поверенного плыть по течению, ничего не меняя и просто оставаться в позиции стороннего наблюдателя пришелся как нельзя кстати – тем более, что сделать это сейчас было совсем не сложно. Весь последний час меня не оставляло чувство, что источник моего внимания находился где-то там, очень высоко за облаками, и бесстрастно фиксировал все, что происходило тут, внизу. Наверное, именно эта временная отчужденность от моего вездесущего надзирателя – себя самого – и дала мне то самое потрясающее ощущение свободы и всесильности.

Естественно, я не замедлил воспользоваться этой свободой, не отказав себе в удовольствии поступить точно так же, как веками поступали бесшабашные удальцы из мужской линии семейства Стоунов, и пока моя левая рука, как бы невзначай, украдкой, скользила вниз, в район ее ягодиц, правую руку я скрытно даже от себя самого переместил на ее грудь.

Она вся задрожала, и эта жаркая дрожь ее тела передалась через ее язык и губы моему языку и губам, а от них и всему моему телу. Я уже не понимал, кто первым издал стон наслаждения – он мог принадлежать и ей, и мне, или быть общим стоном; а истрепанные, растерявшие всю свою былую силу слова о том, что и наши языки, губы и дыхание вдруг стали общими языком, губами и дыханием, прозвучали бы сейчас совсем иначе и напомнили бы нам о многом – прежде всего о невозможности возврата в тот изменчивый город, что был полон облупившихся, порыжевших зеркал; город, где игреневые, покрытые паутиной отражения множились, уводя нас прочь друг от друга, и исчезали в темных лабиринтах, в которых давно не осталось ни минотавров, ни нитей.

И видели мы теперь одно и то же, но это уже была не звездная тьма, а кипящий океан неистового, первобытного возбуждения, мгновенно развенчавшего стыд, осторожность и страх, этих ненадежных спутников подлинной страсти.

Возбуждение захлестывало, душило, обжигающими волнами подкатывало к горлу; било наотмашь, раздирало в клочья изнутри; на миг отступало, пряталось, но лишь для того, чтобы внезапно набросится вновь; почти затихало, пугая безразличием, из самой глубины которого уже рвались наружу жалобы, мольбы и признания; пытаясь отсрочить неизбежное, претворялось нежной лаской, и сразу вслед за тем сбрасывало личину, оставляя следы зубов и глубокие царапины на разгоряченной коже; шептало на ухо грязные непристойности и срывалось на крик, пронизанный яростным, первозданным целомудрием; принуждало лепетать о снисхождении и стонать, предвкушая; захлебываться от восторга и рыдать, благодаря; и в самом конце этой недолгой битвы без сторон, когда бушующее в нас пламя уничтожило оставшиеся преграды, смыло последние остатки человеческого и вдруг предстало в своем обнаженном естестве – в виде ослепительной вспышки неукротимого, исступленного блаженства, это тысячеглазое и тысячерукое, харкающее кровью, сочащееся потом и благоуханными соками чудовище издало протяжный, леденящий душу рев и в изнеможении рухнуло на влажное травяное ложе!

Но вспышка эта была лишь преддверием, ступенью, открывшей нам дорогу туда, где слова перестали что-либо значить, потеряли власть над нами; туда, где мы стояли, взявшись за руки, на берегу безначальной реки и молча наблюдали за тем, как илистые ручьи времени сливались с чистейшими водами безвременья. На наших глазах противоположности сошлись в последней смертельной рукопашной без победителей и проигравших, фатальном сражении, что могло окончиться лишь признанием и взаимоуничтожающим примирением; и любовь наша была одновременно радостью и отчаянием, надеждой и безнадежностью, а парадокс стал единственной истиной.

Мы лишились формы и осязаемости, и это «мы» словно текло сквозь самоё себя, вдыхало самоё себя и выдыхало холодную пустоту, что согревала, насыщала и лелеяла; и если бы на нашем месте оказался тот, кто еще помнил, что такое «думать» – он бы подумал, что в этот закатный час на этом берегу не осталось ничего, что можно было бы назвать «берегом» или «часом»; ничего, кроме легкости, прозрачности и тишины. В этой легкости невероятным образом была заключена тяжесть всего мироздания, но узнав и смирившись с самою собой, тяжесть обратилась в дивное умиротворение, обернулась пронзительным пониманием и отрешенностью.

Все когда-либо и кем-либо сказанное и сделанное вдруг обрело ценность, и у каждой существовавшей прежде вещи обнаружилось назначение, состоявшее в том, чтобы занять отведенное ей место в невообразимо многомерном, исполинском пазле; вселенский хаос обернулся бесконечно сложным всенаправленным порядком, чудесной гармонией, в которой множество было лишь тончайшим оттенком единственности, а единственность была лишь бесконечно малым звеном уже иного многообразия, иной гармонии и иного хаоса, где все одинаково неслучайно и предначертано, но в равной степени лишено сути и цели, и неминуемо вело к новому хаосу и новому порядку, непрерывной смене рождения, становления, упадка, гибели и нового рождения; череде таинственных образов, причудливых форм и непостижимых смыслов…

Я пришел в себя, когда солнце взошло над кромкой леса. Обнаженный, я все еще лежал на спине. Испугавшись, что Лидия оставила меня одного, я быстро повернул голову и к моему огромному облегчению увидел ее лежащей на боку рядом со мной. Подперев голову рукой, она с улыбкой смотрела на меня.

– Слава богу, ты еще здесь, – сказал я и откинул руку, приглашая ее положить голову на мое плечо.

По моим щекам текли слезы. Я даже не пытался это скрыть.

Лидия молча повиновалась, и я, нежно обняв ее, глубоко вдохнул фиалковый аромат ее волос. В ответ она погладила мою грудь и уткнулась влажным теплым носом в мою щеку. Так мы провели примерно полчаса. Время от времени она поднимала голову, и мы подолгу целовались. Нам было хорошо и спокойно.

Но внезапно меня вновь скрутила судорога невыносимой тоски и ностальгии. Меня разрывали два совершенно противоположных чувства: непередаваемое счастье обладания ею – и страшная боль грядущей ее утраты! Лидия с тревогой погладила меня по щеке, но ласка не принесла мне облегчения. Я остро чувствовал, что момент этот очень близок. Моя уверенность была так велика, будто я воскресил в памяти уже произошедшее. Наверное, вот так же приговоренный к смерти за то, чего он не совершал, в последние мгновенья жизни вспоминает забытый вкус поцелуя любимой женщины!

Не в силах больше этого вынести, я почувствовал, что на самом деле умираю. Я понимал, что если прямо сейчас не избавлюсь от страха ее потерять – ту, о чьем существовании узнал только три дня назад! – или же от ужаса уже свершившейся потери, то мне не жить. Но я также знал, что просто не могу потерять ее, потому что эта потеря тем более означала бы мой конец. Получалось, что если я надеялся остаться в живых (а я все еще надеялся на это), мне следовало смириться со своей близкой и неминуемой смертью!

Лидия подняла голову. Порыв ветра швырнул ее волосы мне в лицо. Я отвел их ладонью в сторону – и понял, что проиграл. Ее глаза, направленные куда-то поверх меня, стали пустыми и холодными. Обратный отсчет начался.

– Подожди, – в отчаянии крикнул я, – не исчезай! Скажи мне хотя бы: кто ты на самом деле? Умоляю, назови себя!

Но было уже слишком…