Юлия Зайцева

50 Копите на ножницы

Меня постоянно спрашивают: «Какими качествами должен обладать продюсер? Как их в себе прокачать? Где научиться профессии?» А у меня нет ответа, потому что книжных продюсеров институты точно не выпускают. Я уверена, что продюсер — это прежде всего характер и отношение к жизни, а опыт и знания — уже оболочка. А вот как прокачать характер, лучше всего знают мои родители. Короче, почти в финальных строках этого письма пришло время удариться в детство и пронаблюдать, как ноги росли.

Теплый августовский вечер 84-го. Моя мама, Валентина Зайцева, ведет меня с братом Ильей из садика на автобусную остановку. Мне шесть лет, брату — пять. Валентине — двадцать семь, она программист, перспективный завлабораторией IT-института, который переводит на компьютерные рельсы неповоротливую тяжелую промышленность страны. Наша квартира завалена перфокартами и рулонами с компьютерным кодом. Мама постоянно в командировках: внедряет программы на предприятиях, обучает сотрудников с ними работать. Она только что прилетела из Питера — и сразу за нами. Всю дорогу домой мама рассказывает нам о прекрасном городе, о его каналах и набережных, объясняет, что такое удивительное дерево каштан, и вручает нам драгоценности: два блестящих шоколадных ореха в надтреснутой шипастой кожуре. Мы в восторге, эти каштаны кажутся нам какими-то инопланетными хищниками. Подъезжает желтый квадратный автобус, мы втроем забираемся на двойное сиденье, и мама делится с нами самым главным впечатлением: музей Пушкина на Мойке, 12. Мама рассказывает нам сначала про стихи, потом про любовь и красавицу Наталью Гончарову, потом про блестящие балы и золотые дворцовые залы, потом про Дантеса и назначенную дуэль. На самом интересном месте мы подъезжаем к остановке, а на выходе — контролеры. И мы понимаем, что так увлеклись историей, что забыли закомпостировать билет. Зайцевы в роли зайцев — какой позор. Мама растерянно объясняет: «Извините, я рассказывала детям про Дантеса, и мы совсем забыли про билет». Кажется, нас тогда отпускают. И мы шагаем домой, по дороге дослушивая трагическое про ранение, белую комнату, друга Дельвига и смерть. Спать ложимся с шипастыми сокровищами в кулаках, а мама на ночь читает нам волшебную поэму «Руслан и Людмила».

Конечно, эта история не про Пушкина, а про маму, для которой впечатления всегда были важнее быта, для которой мы с Ильей с детства были умными и важными собеседниками, для которой не существовало взрослых тем и глупых вопросов, которая из поездок привозила нам в подарок не пластиковую игрушку, а сразу огромное кудрявое дерево каштан, пусть и спрятанное в маленьком круглом орехе.

Мне восемь, в школе я командир отряда, на черном фартуке леденцом сверкает красная звездочка с Ильичом в кудряшках. У меня дневник на зависть, «примерно» за поведение, куча грамот за спорт и конкурсы чтецов и два отличных парня, которые по очереди носят домой мой портфель. Я почти звезда. Но вдруг учитель начинает задавать на дом неприятные домашки: «Спросите у родителей, у кого из них есть высшее образование, и расскажите в классе». Двоечник Коля впервые срывает банк на уроке, у него дома всё на высшем уровне: папа — полковник, мама — преподаватель в институте. А мой папа, Юрий Зайцев, закончил техникум, сейчас вообще работает дворником. Он подписался на десять лет этой почти бесплатной кабалы только потому, что трест за это выдал ему двухкомнатную квартиру, в которой мы и живем. В пять утра папа чистит снег за квартиру, а днем отправляется в столярку, чтобы заработать нам денег. Он колотит рамы и двери, врезает замки. Короче, в классе мне нечем блеснуть. Но родители мне объясняют, что высшее образование — это не маркер интересного человека. И я легко соглашаюсь, потому что у меня дома — огромная коробка с деревянным конструктором, из которого мы строим дома и крепости, в комнате стоит красивая разноцветная мебель, а в отцовской столярке есть специальная полка, где хранятся наши с братом маленькие молоточки и гвоздики. А еще у нас есть самые катучие фанерки для горок и две удобные деревянные лопаты. Иногда в большой снегопад мы, как взрослые, темным утром выходим с родителями на безлюдную улицу расчищать тропинки для первых прохожих. Мой папа превратил обстоятельства в приключение и своими умными руками смастерил нам счастливый мир, а на лекциях этому не научат.

А учительница продолжает задавать нам задачки: «Узнайте и расскажите в классе, чьи родители коммунисты». Я несу это незнакомое слово домой родителям. И меня ждет полный провал. Оказывается, мой дедушка, заводской токарь, сдал свой партийный билет в 68-м, когда русские танки проехались по центру Праги, а мама и папа его и вовсе не получали. Зато они рассказали мне смешные истории про тяжеленный пиджак Брежнева, звенящий, как цыганское монисто, про кукурузу Хрущёва и страшные истории про Сталина и лагеря. На уроке мне нечем было похвастаться, но особо отличившимся я не завидовала: дома мне объяснили, что человек важнее любой самой прекрасной партии.

Но на этом наша учительница не остановилась. И задала нам написать сочинение на обычную с виду тему: «Кем я хочу стать, когда вырасту». И вот тут уроки родителей не прошли даром. Я написала о том, что хочу стать дворником, рассказала, как это прекрасно — делать улицы чистыми и разгребать кому-то дорожку в новый день. Это было дерзко, тем более что учительница каждого двоечника постоянно пугала: «Будешь плохо учиться, станешь дворником». А я и училась хорошо, и дворником не собиралась быть. Просто во мне уже родился протест против нелепых шаблонов, бессмысленных правил и тупых ярлыков. Спасибо папе за то, что своим молотком он навсегда разбил для меня все стереотипы, а своей лопатой показал, что дорогу расчистит любой.

Коварные вопросы учителя не обрушили моего звездного статуса. По натуре я всегда была лидером, у меня было много идей, а вокруг постоянно толпились друзья. Если я увлекалась шахматами, мой дом превращался в ежедневное столпотворение юных игроков, мама после работы ставила чайник, папа чертил турнирные таблицы. Если я ударялась в хоккей, в моем дворе под предводительством папы рубилась клюшками целая команда. Если классная отказывалась вести нас в поход с палатками, нас вел мой папа. Если у меня день рождения, в маленькую квартиру набивалось по пятнадцать друзей, мама устраивала для нас конкурсы и представления и даже для этих случаев купила специальный детский сервиз, который не жалко разбить. Все детство родители не только терпели мое лидерство, но и деятельно в нем участвовали. И сейчас организовать событие на тысячи человек для меня — не проблема.

А еще родители научили нас с братом смелости. В нашем дворе, как и у всех, главенствовали старшаки. Они выгоняли нас с площадки, если им вздумалось поиграть в футбол. Мы покорно ретировались. Однажды я пожаловалась маме. А она вместо того, чтобы спуститься во двор и надрать уши обидчикам, строго спросила: «Они вас прогнали, и вы просто ушли, не сказав ни слова? Вы были первыми, каждый человек свободен, и вам нужно было договариваться или биться за свое право». Потом зимой мы с братом и друзьями-одноклассниками увлеченно играли в царя горы на стене новогоднего снежного городка. Пришли большие пацаны и потребовали освободить им крепость. Мои одноклассники тут же слезли со стены и отошли в сторону. А мы с Ильей ввязались в неравный бой. Первых двух парней нам удалось отбить и скинуть в снег, но поражения было не избежать. Одноклассники молча наблюдали за битвой. Мы пришли домой мокрые, снежные, с оторванными пуговицами и воротниками, но страшно гордые за свою смелость и независимость. Я навсегда запомнила это приятное чувство собственного достоинства и поняла, что борьба иногда гораздо важнее победы.

Лето 88-го, мои одноклассники околачиваются на пляже, а мы с Ильей целыми днями пропадаем в парке, на солнцепеке собирая подорожник. На всех столах в нашей квартире сушатся зеленые листочки с прожилками. В семье лишних денег нет, родители выдают нам по рублю на карман раз в месяц, которых хватает на пять мороженок. Мы понимаем, что больше просто не могут, но и не жалуемся, потому что в десять лет и сами можем заработать. Через два квартала — аптека, в ней объявление: «Принимаем у населения…» И расценки: килограмм подорожника — шестьдесят копеек, килограмм сушеной рябины — два рубля сорок копеек, килограмм сушеных сосновых почек — четырнадцать рублей, килограмм сушеных комаров — двадцать один рубль. Как же мы в этот момент жалели, что живем не в глухой жужжащей тайге. Попробовали с братом добыть сосновые почки в ближайшем перелеске, но роста не хватило. Тогда решили начать от земли и несколько лет подряд специализировались на подорожнике. Зарабатывали немного, листья предательски высыхали и становились чертовски легкими, и аптекари еще отбраковывали часть, но нас захватил азарт, и мы не сдавались, разыскивая все новые и новые подорожниковые делянки. И родители наши каким-то чудом не сдавались, а терпели всю эту неудобную доморощенную аптеку у себя под носом. Видимо, наша самостоятельность и дух пусть и детской, но предприимчивости, были для них важнее банального комфорта. И почти через сорок лет я говорю вам: «Они оказались правы».

Центральный колхозный рынок. Мне — двенадцать, брату — одиннадцать, мы стоим за кафельным прилавком в животном отделе большого торгового павильона, перед нами три клетки с крысами, хомячками и морскими свинками. Илья авторитетно общается с покупателями, рассказывает про породы и секреты кормления, а я, завидев знакомых, то и дело приседаю под прилавок. Мне неловко быть торговцем. В конце дня мы на двух автобусах тащим пустые клетки домой, по дороге гордо заходим в магазин и покупаем вкуснятину родителям. А еще Илья дарит мне бородатого резинового гнома — заработала. Я благодарна и счастлива. В этот период брат мечтает стать фермером, и его комната превращается в зверинец. В ней стоят террариумы с тушканчиками и хомяками, на балконе в клетках хрустят морковкой кролики, на книжных полках — пособия по уходу за животными и каталоги с описанием видов, в горшках — ботанический сад. Рай в отдельно взятой детской. У Ильи чистота, порядок и никакого запаха. Папа привозит из столярки разные заготовки, чтобы собрать очередной мышкин дом. К животным у Илюхи научный интерес и лабораторный подход, они плодятся и размножаются, излишки продаются на рынке. Удивительно, что родители поддерживают не только этот кружок юного натуралиста, но и наши поездки на базар. Их дети работают и продают результат своего труда. Это не стыдно, это интересно и даже почетно. Родители научили нас уважать свой труд и не стесняться назначать ему цену.

Кстати, особенных денег в моем детстве никогда не было. Мои одноклассники понтовались кассетниками, а мы всё еще копили на цветной телевизор. В конце школы, помню, мама и папа откладывали на видеомагнитофон. А Илья, благополучно пережив этап фермерства, задумал стать модельером и начал шить сначала одежду для кукол, а потом и брюки, и жилеты с цветастыми подкладками для меня. Старая машинка «Зингер» не справлялась с полетом фантазии нового Зайцева. Родители забили на видик, купили Илье дорогущую швейцарскую швейную машину с педалью и начали копить на магнитофон с нуля. Но вскоре Илья решил, что стилист — профессия многогранная, и для расширения квалификации поступил в парикмахерское училище. И родители с удовольствием променяли так и не случившийся магнитофон на космические по цене ножницы.

Я до сих пор поражаюсь, с какой серьезностью мои мама и папа относились к любым нашим детским увлечениям. Мы так ни на что модное и не накопили, потому что у нас с Ильей все время появлялось что-то более важное. И поступки наших родителей показали нам, что иметь свое дело и стоять за него ценнее целого магазина электроники.

Сейчас мой брат — крутой топ-стилист, я — успешный продюсер. А магнитофоны, телевизоры и автомобили мы потом своим маме и папе сами купили. Но они в свое время подарили нам главное: бесконечную веру в себя, чувство свободы и убеждение, что твое дело — самое важное. А партия, правительство, высшее образование и деньги оказались здесь совсем ни при чем.

На этой убедительной ноте можно было бы и закончить. Однако у меня есть для вас еще одно семейное воспоминание, который станет флешбэком и для вас, но не в молодость, а почти в самое начало этой книги. Помните, «Мне двадцать семь, и я счастлива»? Я препод универа, мечтаю о собственном PR-агентстве «Редкая птица», а пока в свободное от учительства время зарабатываю деньги промышленным альпинизмом. Я болтаюсь на веревках над сонным расплавленным городом, крашу и штукатурю трубы. Но я не сказала вам тогда, в начале, что на соседней веревке с кистью и ведром краски на карабине — мой папа. Когда я была студенткой, отец занялся промышленным альпинизмом и начал работать в компании, которая ремонтировала высоченные заводские трубы. Он с бригадой устраивал леса на высоте сто метров, перекладывал кирпичи, ставил новые кольца, антенны и фонари, красил и штукатурил. А я в это время увлеклась скалолазанием и по выходным выезжала с универовской секцией за город или пропадала на скалодроме. Как-то папа, вернувшись домой, предложил: «У нас намечается не кирпичная, а железная труба. На ней леса не закрепишь, нужно красить с веревок. Требуется альпинист или скалолаз, который умеет обращаться с оборудованием. Если хочешь, я возьму этот заказ, и мы сделаем его с тобой. Ты научишь меня обращаться со снаряжением. Командировка через три дня». Я обрадовалась и испугалась одновременно. Конечно, я умела вязать узлы и пользоваться спусковыми устройствами. Но я никогда не занималась этим одна, рядом всегда были старшие товарищи, которые сами навешивали веревки и проверяли страховку. Теоретически я была подкована, а практически без контроля — кто бы знал. Но я оставила все сомнения при себе, и утром мы отправились в «Альпиндустрию» за веревками и железом. Потом два дня я, уткнувшись в справочник, повторяла узлы; ночью, когда все спали, тренировалась на кухне, на упирающейся в потолок трубе отопления. Мне было страшно, потому что через несколько дней — бог с ним мне, моему папе предстояло разжать ладони и повиснуть на высоте шестьдесят метров на веревках, которые закрепила только я.

Ответственность зашкаливала, уверенность во мне моего отца изумляла до слез. И я справилась. Мы сделали нашу первую трубу. И нам так понравилось висеть рядом, что в следующие два года мы счастливо работали вдвоем, даже на стометровых кирпичных трубах, где не требовалась скалолазная подготовка. Но в тот первый момент я взяла на себя предельную ответственность — за жизнь своего отца, — и после этого мне уже ничего не страшно.

Я не знала еще тогда, что этот опыт определит мое будущее. Потому что через несколько лет, когда я уже с Ивановым сидела в мрачном спортивном пабе, именно эта история запустила шестеренки писательской фантазии. И Алексей понял, что рассказывать об Урале нужно с верхотуры заводских труб, из пасти темных пещер и глубины соляных шахт. Прямо на месте за деревянным пивным столом Иванов придумал телепроект «Хребет России» и предложил мне быть его ведущей и продюсером. И я уже привычно взяла ответственность, а потом в борьбе завоевала и ивановскую веру в меня, которая, как оказалось, берет и города, и издательства, и кинокомпании, и телеканалы.