Юлия Зайцева

51 Корпорацию не нагнешь?

2010-й, «Хребет России», кабинет в «Останкино», огромный лакированный стол. Эрнст, Михаил, Иванов, Зайцева. Я кручу в голове сумму контракта, медленно и тяжело выкатываю ее перед Эрнстом на скользкий полированный стол. Эрнст напрягается, сдвигает звериные брови, а потом вдруг резко подается через стол на меня и выбрасывает вперед правую руку с крупной мужественной кистью, собранной в выразительный и конкретный фак. «Корпорацию не нагнешь», — мысленно перевожу я себе с хищного. Все молчат. Я смотрю на средний палец повелителя Останкинской башни и думаю о восьмимиллионном кредите, который повесила на себя, чтобы завершить проект.

Все глаза — на меня. Я, подавив ком в горле, молниеносно перевожу сумму в баксы — 280 тысяч, — делю на четыре серии (70 тысяч) и уверенно заявляю: «Хорошо, поняла, тогда мы согласны на ваши условия: семьдесят тысяч долларов за серию». Эрнст довольно кивает: его жест произвел должный эффект. «Михаил пришлет вам контракт. Заключить надо быстро, времени до эфира почти не осталось».

Я соглашаюсь, аудиенция закончена. Эрнст встает и уверенно шагает к выходу, но перед самой дверью неожиданно оборачивается и добавляет: «Юлия, в фильме вы очень телегеничны».

Мы с Ивановым и Михаилом выходим в другую дверь. В холле останкинский топ бессильно шипит: «Откуда вы взяли такие цифры? Семьдесят тысяч за серию! Мы это даже не обсуждали. У нас и близко нет таких цен». И он прав: конечно, не обсуждали. Но у меня не было выхода, и я сыграла ва-банк. «Константин Львович же согласился», — спокойно сказала я. Потом мы с Ивановым в кафе уже радостно перетерли встречу и решили, что, если когда-нибудь напишем об этом книгу, то на обложку можно будет поставить большой выразительный фак.

Через несколько дней Михаил прислал типовой договор Первого канала, предусмотрительно предупредив: обсуждать особенно нечего, это наш согласованный текст, его все подписывают. Я углубилась в чтение и зависла: за любой ярлычок компании в кадре — миллионные штрафы, а финальные титры транслируются на скоростной перемотке. Меня такой расклад не устраивал. Мы с юристом покромсали контракт: для начала вырубили из него все штрафы канала, а потом добавили свои за ускорение оригинальных титров. В то время каналы начали экономить эфирное время и взяли моду прокручивать титры с космической скоростью. Я не могла с этим согласиться, потому что была благодарна спонсорам за гигантскую финансовую поддержку и планировала в конце засветить их компании.

Эти аргументы вместе с нашим проектом текста отправила Михаилу. В ответ раздался звонок, Михаил раздраженно меня отчитывал: «Вы не понимаете, с кем имеете дело, это проверенный договор государственной телекомпании, у нас еще никто с ним не спорил». Я жестко парировала: «У вас есть фильм, вы его смотрели, в кадре мы используем различную технику, конечно, на ней есть лейблы изготовителей, если вас что-то не устраивает, скажите сейчас, до подписания, и мы закрасим. А взваливать на себя двадцать миллионов штрафов я точно не буду». Михаил бросил трубку, но через десять минут позвонил снова: «Я даю вам на размышление время до вечера. Если вы не согласитесь подписать в нашей редакции, мы снимем ваш фильм из программной сетки и в дальнейшем не будем сотрудничать». Я с ходу ответила: «Мне не нужно ждать вечера, я говорю вам прямо сейчас. Мы не подпишем контракт без наших правок». Михаил чуть ли не прокричал: «Тогда считайте, что наши отношения закончились». И в очередной раз кинул трубку.

Я прошлась по комнате, обдумывая дальнейшие действия. Возможно, придется начинать переговоры с нуля, теперь уже с телеканалом «Россия»: мучительно доставать телефоны топов, лететь на встречу, выбивать условия, сражаться за приемлемый договор. Мысленно я была готова закатить этот камень на гору снова, но интуиция подсказывала, что и с «Первым» еще не все кончено. Я покрутила в голове диспозицию. Наверняка Михаил блефовал и Эрнст еще не в курсе его решений. Я знала, что несговорчивый Михаил дружен с Парфёновым, а у Леонида есть телефон Дмитрия Чечкина, правой руки одного из наших спонсоров, олигарха Владимира Рыболовлева. И скорее всего, меня захотят сейчас прессануть через Чечкина. Михаил позвонит Леониду, Леонид — Дмитрию, Дмитрий — Алексею. Нужно было успеть согласовать общую стратегию. Я набрала Иванова, рассказала про ультиматум, и Алексей принял мою позицию: мы не можем подписывать сомнительный договор. А еще я предупредила писателя, что почти на сто процентов уверена: совсем скоро ему позвонит Чечкин. Алексей заверил, что сразу направит его ко мне.

Но не успела я положить трубку, как на параллельной линии высветился звонок с незнакомого номера: «Юлия Зайцева? Это приемная Эрнста. Константин Львович хочет с вами поговорить». Я замерла, а потом обстоятельно объяснила Эрнсту, что мои претензии к договору не противоречат нашим с ним договоренностям. Константин Львович пару секунд помолчал, а потом произнес свой вердикт: «Мы были на громкой связи, рядом со мной сидит директор по общественно-политическому вещанию Олег Вольнов, он все слышал. Я принимаю ваши возражения, и дальше с вами будет работать Олег». Я, выдохнув, положила трубку. Но телефон тут же взорвался снова: «Юлия, это Дмитрий Чечкин, я узнал, что вы не хотите подписывать договор с Первым каналом». Я перебила: «Дмитрий, мне только что позвонил Эрнст, и мы обо всем договорились. Эфир будет». Помню, изумленный Дмитрий наговорил мне кучу приятных слов про нереальную силу и профессионализм. Но я уже толком не могла ничего ответить, эмоции кончились.

Через пару недель я полетела в «Останкино», чтобы на месте согласовать последние правки и подписать лицензию на премьеру «Хребта России» на «Первом». Поселилась в ближайшей к телецентру гостинице «Космос» и пару дней под колючим февральским снегом гуляла до «Останкино», чтоб охладить дымящиеся мозги. По пути я вспоминала события этих безумно сложных четырех лет: актерская игра, за которой я прятала себя настоящую, слезы под громкую автомобильную музыку на загородном шоссе, сомнения Иванова, ссоры, предательство Макса и команды, кипящий бульон психолога Вагина, сомнительное поведение Парфёнова, печальная песня Гребенщикова на повторе. Да, «подмога не пришла», да, «нас осталось только два», да, нас с тобою обманули. Но мы не сдались, выстояли и теперь приближали пусть и горькую, но победу. И она, как эта метель, очистит мне стартовую дорожку. Конечно, на ней встретятся и барьеры, но уже точно не будет подножек исподтишка и предательских тычков в спину, потому что мы с Ивановым дальше бежим в тандеме.

Вечером 18 февраля контракт был подписан. По дороге в гостиницу я купила бутылку шампанского. Завтра мой день рождения, но праздновать можно уже сейчас, потому что сегодня день, когда я стала продюсером — окончательно и бесповоротно.

Я села с ногами на подоконник, внизу спешили к метро микроскопические прохожие, над ними громадой вставал стальной нержавеющий дуэт «Рабочего и колхозницы», впереди вавилонской башней врубался в небо светящийся шпиль «Останкино».

Я включила Гребенщикова, грохнула пробкой в потолок, наполнила бокал и отстучала Иванову финальную эсэмэску: «У меня день рождения. Я сижу на подоконнике гостиницы “Космос”, за окном мощным факом торчит башня Эрнста. И только мы с тобой знаем, что корпорацию можно нагнуть».