Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 10. Предложение, от которого нельзя отказаться

Утро того же дня, 20 октября 1934 г., Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8.

Sturmbannführer (майор) Вольфрам Зиверс принял телеграмму из Борсума в 10:47 утра. Он прочитал текст оберштурмфюрера Краузе дважды. В кабинете было тихо. Зиверс положил лист бумаги на стол, снял очки, протер стекла.

Данные были четкими. Объем находки — значительный. Предварительная идентификация доктора Фабера: римское серебро I века. Вывод Фабера: торговые связи. Заключение доктора Вирта: подтверждение теорий о широких контактах предков.

Зиверс поднялся из-за стола. Он взял телеграмму и папку с предварительным досье на Иоганна Фабера. Он прошел по длинному коридору к личному секретарю рейхсфюрера СС Гиммлеру. Через три минуты он получил допуск.

Кабинет Гиммлера был просторным, с темной мебелью. Гиммлер работал за письменным столом. Он посмотрел на Зиверса через пенсне.

— Рейхсфюрер, срочное донесение из Борсума, — сказал Зиверс, положив телеграмму на стол.

Гиммлер взял телеграмму. Прочитал. Его лицо не изменилось. Он положил лист обратно.

— Римское серебро. Первый век. Торговые связи, — произнес Гиммлер ровным голосом. — И эту трактовку дал наш сотрудник? Фабер?

— Да, рейхсфюрер. Формально корректно. Но доктор Вирт развивает эту мысль. Он говорит о «широких связях», о «великих исторических потоках». В присутствии свидетелей. И ещё, Вирт и Фабер не наши сотрудники.

Гиммлер медленно откинулся в кресле. Он сложил руки на столе.

— Торговые связи. Это не ясность. Это сложность. Народу нужна простая история. История силы, а не история торговли. Эта находка в ее текущей интерпретации создает нежелательный нарратив.

— Понимаю, рейхсфюрер, — кивнул Диверсия. — Существует риск. Местные власти уже оповещены. Свидетели есть. Информация может получить самостоятельное распространение в нежелательном ключе.

Гиммлер несколько секунд молчал. Он смотрел в окно, на серое небо Берлина.

— Исправлять ситуацию нужно на месте. И немедленно. Авторитетом, который не оспорит ни местный бургомистр, ни этот идеалист Вирт. Нужно изъять находку. Нужно скорректировать трактовку. Нужно дать четкие инструкции тому, кто будет работать с этим дальше. Фаберу.

Он повернулся к Зиверсу.

— Я выезжаю сам. Подготовьте два автомобиля и мотоциклетный эскорт. Маршрут: Берлин — Борсум. Выезд через час. Вы поедете со мной. Возьмите все документы по этому делу и два партийных билета из резерва. Старые номера.

— Слушаюсь, рейхсфюрер, — Зиверс сделал заметку в блокноте. — Будет ли необходимость в дополнительных мерах на месте? Изоляция?

— Оберштурмфюрер Краузе уже выполнил эту задачу. Мы закончим начатое.

Гиммлер снова взглянул на телеграмму.

— Торговые связи… Нет. Это будет трофей. Трофей эпохи Великого переселения народов. Победа, а не диалог. Понятно?

— Совершенно понятно, рейхсфюрер.

— Хорошо. Вы поедите со мной. Действуйте.

Зиверс вышел из кабинета. Он отдал тихие распоряжения секретарю, затем отправился готовить документы. Через пятьдесят три минуты кортеж покинул двор штаб-квартиры СС и взял курс на запад.

Фабер задумался о кладе. О римских профилях на монетах. Он представлял, как эта информация будет обработана в Берлине. Кому она попадёт? Что они увидят? Угрозу простой, ясной истории о диких германцах, победивших цивилизацию? Или возможность?

Он не знал. Он мог только ждать. И курить. И слушать, как за стеной Вирт бормочет себе под нос, строя планы славы, не понимая, что он уже стал подопытным объектом в чужом эксперименте.

Сумерки опустились на Борсум быстро. Серое небо потемнело, в окнах засветились тусклые огни. Фабер уже почти не различал лицо жандарма на лавочке, только красную точку его трубки в темноте.

И тогда он услышал новый звук.

Сначала далёкий, накрапывающий, как начало грозы. Потом ближе, чётче — рокот нескольких моторов. Не грузовой, а ровный, мощный гул автомобильных двигателей.

Жандарм на улице вскочил, отбросил трубку, выпрямился, вглядываясь в темноту.

Рокот нарастал, заполняя собой всю улицу, заглушая все другие звуки. Потом на повороте показались огни — сначала один яркий луч, потом ещё два. Из темноты выплыли мотоциклы. Два мотоцикла с колясками. На них сидели люди в чёрных плащах и касках. За мотоциклами шли два больших чёрных автомобиля. «Мерседесы», такие же, как у Краузе, но более длинные, более внушительные.

Кортеж двигался не спеша. Мотоциклы остановились у гостиницы, заняв позиции по обе стороны от входа. Автомобили подкатили вплотную. Моторы заглохли.

Наступила тишина. Двери первого автомобиля открылись. Из него вышли двое — офицеры СС в шинелях, с портфелями. Третий — оберштурмфюрер Краузе, встречал их, вскинул руку в приветствии. Что-то тихо сказал одному из вновь прибывших, тот кивнул.

Затем открылась задняя дверь второго автомобиля. Сначала на тротуар ступила нога в чёрном лакированном сапоге. Потом появилась вся фигура. Невысокий, сутуловатый человек в шинели рейхсфюрера СС, с пенсне на тонком шнурке. Генрих Гиммлер.

Он не оглядывался по сторонам. Он не смотрел на жандарма, который замер в струнку, забыв дышать. Его взгляд, быстрый и цепкий за стёклами очков, скользнул по фасаду гостиницы, оценил обстановку на улице, и остановился на фигуре Краузе, ждавшего его в двух шагах.

Гиммлер что-то коротко спросил. Краузе так же коротко ответил, кивнув в сторону гостиницы. Один из офицеров что-то сказал, указывая на ратушу.

Гиммлер кивнул, сделал небольшой жест рукой. Он отдал тихий приказ, даже не повысив голоса. Потом развернулся и, в сопровождении двух офицеров и Краузе, направился к зданию почты или ратуши — в темноте Фабер не разобрал. Его шаги были быстрыми, мелкими, но уверенными. Он шёл, как хозяин, прибывший осмотреть новое, неожиданно важное владение.

На улице остались мотоциклисты и водители. Они не курили, не разговаривали. Они просто стояли на своих местах, образуя живой периметр. Их неподвижность была страшнее любой суеты.

Фабер отступил от окна. Он больше не курил. В комнате было холодно, но он чувствовал, как по спине ползёт липкий пот. Он видел это своими глазами. Машину. Машину власти. Она приехала сюда, в эту глухую деревню, потому что он выкопал из земли несколько горстей серебра. Она приехала, чтобы решить — что эта находка означает, и что делать с теми, кто её нашёл.

За стеной было тихо. Вирт тоже, наконец, замолчал.

Их пришли забрать через час. Не жандарм, а один из офицеров, прибывших с Гиммлером. Молодой, с бесстрастным лицом.

— Герр доктор Фабер. Герр доктор Вирт. Рейхсфюрер СС вас ожидает. Прошу следовать за мной.

Внизу, в прихожей, хозяйка гостиницы смотрела на них испуганными глазами и не сказала ни слова.

На улице стоял тот же офицерский «Мерседес», что привез Гиммлера. Их усадили в салон. Машина медленно проехала по встревоженному городку и остановилась у ратуши. Внутри было непривычно ярко освещено — видимо, включили все лампы. В том же кабинете, где лежал клад, теперь было по-другому. На столе горела мощная настольная лампа под зеленым абажуром. Она выхватывала из полумрака лишь стол и лица. Клад был накрыт тем же сукном. За столом сидел Генрих Гиммлер. Он читал какие-то бумаги — вероятно, отчет Краузе и опись Фабера. Рядом стояли два офицера. Краузе был у двери.

Гиммлер не сразу поднял на них глаза. Он дочитал страницу, аккуратно положил листы в папку. Потом снял пенсне, протер стекла носовым платком, снова нацепил на нос. Только тогда он посмотрел.

— Герр доктор Фабер. Герр доктор Вирт. Прошу прощения за ваш домашний арест. Садитесь.

Его голос был негромким, почти мягким, но в нем не было ни теплоты, ни приветливости. Это был голос чиновника, приступающего к делу.

Фабер и Вирт сели на два стула, стоявшие по другую сторону стола. Фабер чувствовал, как свет лампы бьет ему прямо в глаза. Гиммлер сидел в тени.

— Итак, — начал Гиммлер, обращаясь к Фаберу. — Вы проделали образцовую работу. Методично, как и указано в ваших отчетах. Мой сотрудник подтверждает. Вы действовали абсолютно правильно, привлекая свидетелей. Это похвально.

Он сделал паузу, давая словам улечься.

— Теперь расскажите мне как специалист. Без эмоций. На основании чего вы сделали предварительный вывод о датировке? Вот этих, например.

Он приподнял край сукна, не глядя, ткнул пальцем в одну из монет.

— По профилям императоров, рейхсфюрер, — четко ответил Фабер. Его голос звучал ровно, как на лекции. — Август, Тиберий. Надписи. Стиль чеканки. Это позволяет датировать первую половину первого века нашей эры.

— И что, по вашему профессиональному мнению, делали римские монеты первой половины первого века нашей эры здесь, в Нижней Саксонии? — Гиммлер спросил это так, как будто спрашивал о погоде.

Фабер почувствовал, как внутри все сжалось. Ловушка.

— Наиболее вероятная гипотеза — торговые связи, рейхсфюрер. Опосредованный обмен. Римские товары, в частности серебро, высоко ценились у племенной элиты. Через цепочку посредников они могли попадать далеко за лимес.

— Торговля, — повторил Гиммлер задумчиво. Он повернулся к Вирту. — А вы, герр доктор Вирт? Вы согласны?

Вирт, до этого момента молчавший и напряженный, оживился.

— Торговля — лишь поверхностный слой, рейхсфюрер! Эти монеты — свидетельство глубинных процессов! Контактов цивилизаций! Наши предки не были изолированы. Они были частью великих исторических потоков! Они брали у Рима материальное — металл, технологии, но дух, нордический дух, оставался непоколебим! Этот клад — возможно, сокровище вождя, который понимал силу Рима и использовал ее для укрепления своего народа!

Гиммлер слушал, кивая. На его лице не было ни одобрения, ни осуждения.

— Очень интересно. «Великие исторические потоки». «Непоколебимый дух». — Он произнес эти слова без интонации, как бы проверяя их на вкус. — То есть вы оба, каждый по-своему, видите здесь доказательство… связей. Сложных связей.

— Да! — воскликнул Вирт.

— Это одна из рабочих гипотез, которая требует обсуждения, проверки — осторожно сказал Фабер.

Гиммлер откинулся на спинку стула. Свет лампы теперь падал на его лицо. Оно было невыразительным, усталым.

— Связи. Сложность. Это… очень интересно с научной точки зрения. — Он положил руки на стол, сложив пальцы домиком. — Но, коллеги, мы живем не в академической среде. Мы строим государство. Народ, который поднимается из унижения Версаля, нуждается не в сложностях. Он нуждается в ясности. В силе. В простой и гордой истории. История, которую мы пишем для школ, для газет, для каждого немца, должна быть как сталь — чистой, твердой и прямой. Вы понимаете?

В кабинете воцарилась тишина. Был слышен только тихий гул генератора где-то в здании.

— Ваша находка, — продолжил Гиммлер, — в ее нынешнем толковании… создает диссонанс. Она усложняет картину. Она говорит о влияниях, а не о чистоте. О заимствованиях, а не о самобытности. Это не та правда, которая нужна Рейху сегодня.

Он сделал паузу, глядя на них поверх сложенных пальцев.

— Поэтому датировку и контекст находки придется… скорректировать. Это не римское серебро I века. Это — сокровище германского вождя эпохи Великого переселения народов. V, VI век. Добыча, взятая в победоносных походах на одряхлевший Рим. Трофей победителя, а не товар купца. Наши специалисты в Берлине подготовят соответствующее заключение. Вам, доктор Фабер, как первооткрывателю, предстоит его подписать и публично отстаивать.

Слово «предстоит» повисло в воздухе. Это не было просьбой. Это был приказ, облеченный в форму неизбежности.

Гиммлер жестом подозвал одного из офицеров. Тот положил перед ним на стол две небольшие книжечки в чёрном кожаном переплете. На обложке каждой была вытиснена золотом орел со свастикой и надпись «Nationalsozialistische Deutsche Arbeiterpartei».

Гиммлер взял одну книжечку и положил её перед Виртом.

— Герр доктор Вирт. Ваши труды заложили духовную основу для наших изысканий. Партия признает своих идеологов. Это — формальность, но важная. Знак того, что отныне наше общее дело есть часть тела Рейха.

Вирт посмотрел на партбилет, потом на Гиммлера. Он не взял его. В его лице боролись растерянность и высокомерие.

— Рейхсфюрер… это высокая честь. Но, позвольте… Моё оружие — знание. Моя служба — идее, чистому знанию о наследии предков. Я… человек штатский. Учёный. Не станет ли партийная книжка в кармане такого, как я, неким… диссонансом? Разве дух предков нуждается в удостоверении?

Он произнёс это с достоинством, веря в свою правоту. Гиммлер несколько секунд смотрел на него. Ни тени раздражения на лице. Лишь лёгкое, почти незаметное движение бровей. Затем он медленно, без каких-либо эмоций, забрал партбилет со стола перед Виртом и вернул его офицеру. Жест был таким же, как если бы он убрал со стола ненужную бумажку.

— Чистое знание. Конечно. Это очень… благородно, — сказал он тихо.

Потом он взял второй партбилет и передвинул его по столу к Фаберу. Теперь его тон изменился. Он стал деловым, почти доверительным.

— А вы, доктор Фабер, — человек дела. Вы не просто верите в дух. Вы ищете его в земле. И находите. Исправляете. За это партия говорит вам спасибо. И доверяет. Ваш билет — это не просто бумага. Это мандат. Мандат на то, чтобы писать нашу историю заново. Не словом, а лопатой. Вы понимаете?

Гиммлер слегка подтолкнул книжечку к самому краю стола. Фабер посмотрел на неё. На тёмную кожу, на золотого орла. Он видел, как офицер убрал билет Вирта. Он понимал, что этот, лежащий перед ним, — не награда. Это окончательное встраивание в механизм. Отказаться значило стать не «благородным учёным», а врагом. Враг не уедет из этой деревни.

Он протянул руку. Взял партбилет. Кожа была холодной.

— Я понимаю, рейхсфюрер.

— Отлично, — Гиммлер позволил себе слабую, ничего не значащую улыбку. — За ваши заслуги вы получите премию. Пять тысяч рейхсмарок. И официальную должность старшего научного сотрудника в Имперском обществе «Наследие предков», которое отныне будет курировать штурмбаннфюрер СС Вольфрам Зиверс**. Вам предоставят бюджет, помощников, все необходимые полномочия.

Он наклонился чуть ближе.

— Но теперь, untersturmführer (лейтенант) Фабер, от вас ждут большего. Не случайных кладов, которые ставят… сложные вопросы. От вас ждут ответов. Ясных. Ваш отдел полевых исследований получает первый стратегический заказ. К весне 1935 года нам требуются неопровержимые, как вы любите говорить, материальные аргументы для обоснования расового превосходства Вы справитесь?

Вопрос висел в воздухе. Он не требовал ответа «да» или «нет». Он требовал подчинения.

— Я справлюсь, рейхсфюрер, — сказал Фабер. Его собственный голос прозвучал ему чужим.

Через пятнадцать минут всё было кончено. Гиммлер, не прощаясь, вышел из кабинета. Офицеры собрали бумаги. Клад в ящике, опечатанный сургучной печатью СС, вынесли и погрузили в машину. Вирт, всё ещё бледный от обиды и непонимания, что-то говорил Фаберу на ходу, но Фабер не слушал.

Они вышли на улицу. Ночь была теперь абсолютно чёрной, без звёзд. Кортеж с Гиммлером тронулся, мотоциклы вырвались вперёд, освещая путь фарами. Через минуту рокот моторов стих вдалеке, и на улице вновь воцарилась деревенская тишина. Даже жандарма на лавочке не было. Они были свободны.

— Невероятно… — бормотал Вирт, шагая рядом с Фабером к гостинице. — Абсолютно невероятный подход. Но… теперь у нас есть поддержка! Настоящая поддержка! И вы, коллега, вы теперь наш официальный представитель! Это же прекрасно!

Фабер не ответил. Они вошли в гостиницу, поднялись по лестнице. Вирт что-то говорил ему в спину, пока они шли по коридору. Фабер кивал, не оборачиваясь. Он зашёл в свою комнату, закрыл дверь. Щёлкнул выключателем. Лампа под потолком замигала и зажглась тусклым жёлтым светом.

Он сел на стул у стола. Сначала положил перед собой партбилет. Открыл его. Чёрно-белая фотография, которую он не помнил, как давал. Штампы. Номер был неожиданно низким: 247 901. Дата вступления: 9 ноября 1931 года. Ему выдали не просто билет. Ему выдали чужую, готовую легенду.

Потом он достал из внутреннего кармана пиджака чек. На предъявителя. Пять тысяч рейхсмарок. Банк Берлина. Он положил его рядом.

И затем, самым последним движением, он вынул из самого дальнего отделения портфеля маленький свёрток, туго перевязанный бечёвкой. Развязал. На грубую ткань стола упала одна-единственная монета. Серебряный динарий. На одной стороне — профиль императора Августа. На другой — надпись, которую он мог прочесть с закрытыми глазами. Он поднял монету, ощутил её холодный, неоспоримый вес.

Три предмета лежали перед ним в круге света от лампы. Чек. Партбилет. Монета. Премия. Клеймо. Улика.

Он долго смотрел на это триединство. Потом поднял глаза и уставился в тёмное окно, где отражалась его собственная бледная тень.

«Вот и договор подписан, — подумал он, и мысль прозвучала в пустой комнате с пугающей ясностью. — Премия, клеймо и улика против самого себя. Теперь игра перешла по сложности от Hardcore до Nightmare».

---------

** Во́льфрам Ге́нрих Фри́дрих Зи́верс (нем. Wolfram Heinrich Friedrich Sievers, родился 10 июля 1905 в Хильдесхайме. Зиверс один из руководителей расовой политики нацистской Германии, генеральный секретарь Аненербе