Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 5. Легитимация

20 сентября 1934 г.

Холодный сентябрьский дождь стучал в стёкла единственного окна. Фабер стоял, прижав лоб к холодному стеклу, и смотрел вниз, на мокрую, тёмную улицу. В животе скрутило от пустоты. Он отодвинулся, прошёл к столу. На тарелке лежал последний кусок хлеба. Он отломил уголок, долго жевал. Вкуса не было, только крошки, застревающие в зубах. Запил водой из-под крана.

Он потрогал карман пиджака, висевшего на спинке стула. Там лежал кошелёк. Лёгкий. Если разменять оставшиеся марки и пфенниги, хватит на три дня. На неделю — если есть один раз в сутки.

«Без денег ты никто, — прозвучало у него в голове чётко и безжалостно. — Без веса в этом обществе ты — пустое место». Он вспомнил объявление Вирта в газете. «Общество по изучению наследия предков… приглашает к сотрудничеству учёных». Они будут смотреть на него сверху вниз. На нищего, на просителя. Его слова — даже если это правда из будущего — не будут стоить ни гроша.

Нужен был капитал. Тихий, невидимый. И репутация. Громкая, как выстрел.

Он сел, закрыл глаза, заставил память работать. Где лежит золото, о котором ещё никто не знает? Где можно найти что-то, что заставит заговорить о тебе всю учёную Германию? Ответ был прост — те места найденных кладов, где он бывал. Он точно всё о них знал. И место, и глубину залегания, и состав клада. Интересовался когда-то из профессионального интереса.

Первая точка. Трир. 1993 год. Строительная траншея. Глиняный горшок. Восемнадцать с половиной килограммов римского золота. Это — фундамент. Деньги, которые никто не отследит. Их можно взять понемногу, менять у тех, кто не задаёт вопросов. Положить в надёжный банк под другим именем. Трир. Деньги. Тихо.

Но одних денег из тени мало. Нужно имя. Легальное, блестящее имя учёного, чтобы в «Обществе» к нему прислушивались, а не терпели из милости.

Вторая точка. Поле у деревни Борсум, под Хильдесхаймом. 2017 год. Четыре сотни серебряных денариев времён Августа. Не королевский клад, а научная находка. Та, что меняет представления о границах римского влияния. Её нужно обставить правильно: статья в солидном журнале, затем «случайное» открытие в ходе «плановых изысканий». Это даст ему славу в академических кругах. Это легализует его как специалиста. Борсум. Имя. Официально.

План выстроился в голове, простой и ясный.

Трир. Берёшь золото. Молча. Никаких газет. Меняешь по три монеты у разных менял в разных городах. Кладешь основную массу в швейцарский банк на предъявителя. Капитал чтобы жить, больше никогда не думая о последней корке хлеба.

Борсум. Готовишь почву: публикуешь осторожную статью о римских монетных находках в Нижней Саксонии. Едешь «на разведку». Находишь клад «в соответствии со своей гипотезой». Теперь ты не безродный искатель — ты доктор Фабер, светило археологии. И у тебя есть легальные деньги от продажи части клада государству.

Дождь продолжал стучать в стекло. Живот скрутило от голода. Мысли бились, как мухи в банке: Трир, золото, меняла, риск, полиция, гестапо…

Стоп. Это путь к виселице. Наивный путь. Появление неизвестного в небольшом городе с инструментами, уход копать на пустырь и последующий отъезд — это первое, на что обратят внимание местные и полиция. Особенно в 1934 году, когда везде бдят и доносят.

Далее 18 кг золота — это не горсть монет. Это тяжеленная, невероятно ценная ноша. Спрятать её в гостинице, а тем более везти с собой в Берлин в чемодане — невероятный риск. Даже если он обменяет пару монет у ростовщика, происхождение золота останется «грязным». При первой же серьёзной покупке или попытке положить деньги в банк начнутся вопросы.

Нужно было думать как житель этого времени, с его документами, его прошлым. Какая-то мысль не давала покоя. Что-то он упускал…

Он резко повернулся от окна, подошёл к столу, где лежали его паспорт и трудовая книжка. Иоганн Фабер. Мюнхен. Начал заново шарить по всем карманам.

В кармане пиджака он нащупал то, что сначала принял за монету, а только сейчас понял, что монета лежала бы в кошельке с остальными, да и не имеет острых углов. Ключ. Маленький, почерневший от времени ключ от почтового ящика, с выбитым на нем номере. И этот ключ был в кармане пиджака, который висел на стуле, когда он проснулся в этой комнате. В этом времени часто арендовали ячейку "до востребования" в почтовом отделении. Он решил обойти ближайшие.

Дождь перестал идти, небо было серым, как грязная вата. Он нашёл почтовое отделение на соседней улице. Внутри почтового отделения пахло пылью, клеем и сыростью. Ряды маленьких стальных дверок с цифрами. Он нашёл номер, совпадающий с цифрой, выцарапанной на ключе. Вставил. Повезло с первого раза. Дверца открылась с глухим щелчком.

Внутри ячейки лежало несколько конвертов. Реклама мыла. Счёт за электричество из Мюнхена, датированный августом. И одно толстое, официальное письмо из Münchner Bank (Мюнхенского городского банка).

Сердце ёкнуло. Он сунул конверт во внутренний карман и быстрым шагом вернулся в пансион. В комнате, дрожащими от холода (или от волнения) пальцами, вскрыл его.

Бланк. Сухой, канцелярский язык.

«Уважаемый герр Иоганн Фабер!

В связи с кончиной вашего дяди, господина Эрнста Фабера, и в соответствии с его завещательным распоряжением от 15 июня 1932 года, мы уведомляем вас об открытии в вашу пользу наследуемого вклада…»

Дальше шли цифры. Не баснословные. Но для человека, сидящего в холодной комнате с пустым кошельком, они звучали как божественная музыка. Внизу — приписка:

«Счёт был переведён в Berliner Handels-Gesellschaft (Банк Берлинской торговой компании), в связи с переездом вкладчика (то есть его самого, Иоганна). Для получения доступа необходимо личное присутствие с документами».

Фабер опустил письмо. Дядя Эрнст. Интересно, кто это? Почему-то представился образ: седой, суровый слесарь-инструментальщик, холостяк, живший в крохотной съемной квартирке. Они не были близки. Но старик, видимо, больше не имел никого, кроме Йоганна.

Он не просто человек, а человек, у которого есть банковский счет. И, возможно, там есть какие-то накопления. Это меняло всё. Он сложил письмо, спрятал его в паспорт. Голод всё ещё сосал под ложечкой.

Он снова сел, но теперь уже не с отчаянием, а с холодным, сосредоточенным расчётом. Он располагал легальным, небольшим, но реальным капиталом. Этого хватит. Хватит, чтобы прожить полгода-год скромно, но не голодая. Хватит, чтобы купить приличную одежду. Хватит, чтобы оплатить публикацию научной статьи в хорошем журнале. Хватит, чтобы съездить на раскопки, представиться местным властям не нищим бродягой, а берлинским исследователем с собственной скромной, но существующей финансовой базой.

Трир отпадал. Не сейчас. Это было глупо, как выстрел в темноте. Теперь у него был фундамент, на котором можно было строить легальную карьеру. Путь был иным. Банк. Получить деньги. Одеться. Снять комнату получше. Потом вступить в "Общество", чтобы получить легальное разрешение вести раскопки. Потом Борсум. Вложить часть денег в создание своего имени: статьи, скромное, но профессиональное экспедиционное снаряжение, проезд, небольшие гонорары местным помощникам. Найти клад легально. Получить славу и уже куда более серьёзные, тоже легальные деньги от государства. И только потом — Трир. Когда он будет доктором Фабером, сотрудником «Аненербе», человеком с безупречной репутацией. Тогда он сможет приехать туда с мандатом и выкопать золото, не сильно скрываясь. И уже тогда, пользуясь своим положением, аккуратно, по крупицам, создать себе тот самый «чёрный фонд».

Через час он стоял у массивных дверей банка. Здание дышало солидностью: гранит, полированная латунь ручек, высокие окна. На нём был его единственный приличный пиджак, старательно вычищенный щёткой. В руках — документы. Внутри всё сжималось от страха, который он уже успел подцепить от жителей Германии 1934 года — страха, что в любой бумажке найдётся ошибка, обвинят в подлоге. Результат может быть печальной — исправление в трудовом лагере. «Arbeit macht frei» ("Труд делает свободным")

Его встретил молодой, но невероятно чопорный клерк в безупречном воротничке и манжетах. Взгляд был вежливым, но безразличным, как у автомата.

— Чем могу служить?

Фабер положил на стойку паспорт и письмо из банка.

— Иоганн Фабер. Мне нужно получить доступ к вкладу, переведённому из Мюнхена.

Клерк взял документы, скрылся за дверью вглубь конторы. Минуты, которые Фабер провёл, глядя на узор паркета и слушая тиканье огромных напольных часов, показались вечностью. Мысли метались: «А вдруг дядя был в долгах? Вдруг счёт арестован? Вдруг они заподозрят…»

Клерк вернулся. На его лице не было ни тени подозрения, только деловая усталость.

— Всё в порядке, герр Фабер. Перевод подтверждён. Вам необходимо лишь подтвердить личность и оставить образец подписи. — Он протянул журнал. Фабер расписался, стараясь повторить неуклюжий росчерк из паспорта. Клерк сверил, кивнул. — Сумма на вашем текущем счёте составляет две тысячи четыреста двадцать семь марок и восемьдесят пфеннигов. Проценты начисляются ежеквартально. Желаете снять часть?

Сердце Макса отстучало победную дробь. Он не просто подтвердил свою личность. Он легализован в финансовой системе Рейха. Это была первая, самая важная его победа. На счете сумма, которой хватит на год очень скромной жизни.

— Да. Я хотел бы снять… — он быстро прикинул в уме. — Четыреста марок.

— Как удобно: крупными купюрами или частью мелочью для повседневных расходов?

— Две сотни крупными. Остальное — помельче.

Клерк снова удалился и вернулся с пачкой банкнот. Новенькие, хрустящие рейхсмарки с орлами. Фабер пересчитал их под бесстрастным взглядом клерка, сунул во внутренний карман пиджака. Тяжесть бумаг была приятной, обнадёживающей.

— Всё верно. Рады были помочь. Счастливо оставаться, герр Фабер.

Фраза «счастливо оставаться» прозвучала иронично. Теперь он мог не «оставаться», а двигаться.

Первым делом — еда. Он зашёл в неброское, но чистое кафе неподалёку. Заказал суп, шницель с картофелем, чашку настоящего кофе и кусок яблочного штруделя. Ел медленно, смакуя каждый кусок, побеждая физическую слабость. Это была не просто трапеза, это был ритуал возвращения к жизни.

Затем — облачение в новую кожу. Район вокруг Александерплац кишел лавками и барахолками. Он обходил их одну за другой, прицениваясь. Портфель нашёлся быстро: поношенный, но из добротной кожи, с надёжным замком. За ним последовал тёмно-серый плащ с пелериной, почти новый — находка, скрывающая мешковатый пиджак и придающая силуэту строгость.

— Костюм? — спросил он у болтливого торговца, продавшего ему плащ. — Мне нужен приличный костюм. Готовый.

Торговец скривился.

— Готовый, да чтобы сидел… Это сложно, герр. Все хорошие портные шьют на заказ, очередь на месяцы. Попробуйте у Шварца, на Розенталерштрассе. У него иногда есть вещи… с историей.

«Риск. Но в этом городе теперь всё с историей. Главное — выглядеть солидно сейчас.»

«С историей» оказалось эвфемизмом. Портной Шварц, маленький, юркий человек с испуганными глазами, оглядев Фабера, понизил голос:

— У меня есть один комплект. Сукно английское, работа безупречная. Но… прежний владелец не смог забрать. Обстоятельства.

Фабер понял. «Обстоятельства» в 1934 году чаще всего означали арест, бегство или что-то хуже.

— Покажите.

Костюм оказался почти его размером — чуть широк в плечах, но это можно было исправить. Цвет — тёмно-синий, консервативный, строгий. Он примерил его в задней комнате, за занавеской. Отражение в потёртом зеркале изменилось. Исчез проситель, появился человек с положением. Пусть пока что неясного, но положения.

— Беру, — сказал Фабер, не торгуясь. Он сменил одежду прямо там, завернув старый пиджак в бумагу. Шварц быстро и искусно подшил брюки, сделав несколько стежков на плечах. — Ещё две рубашки, бельё, галстук, шляпа. Из того, что есть.

Через полчаса он выходил из лавки другим человеком. В новом костюме, плаще, шляпе, с кожаным портфелем в руке. Деньги в кармане. Сытый. Следующий адрес был уже не барахолкой, а книжным магазином на Фридрихштрассе, где он приобрёл несколько солидных научных журналов по археологии и истории, блокнот из хорошей бумаги и, после мгновенного раздумья, дорогую перьевую ручку. Не для писания, а для вида.

Он вернулся в пансион только чтобы собрать немногие вещи и рассчитаться. Хозяйка, увидев его преображение, на мгновение потеряла дар речи.

— Я выезжаю, деньги за остаток дней требовать не буду. Я думаю, вам они не будут лишними.

Её тон сразу смягчился, в глазах появилось уважение, смешанное с любопытством.

— Конечно, герр Фабер! Всегда рады порядочным жильцам. Удачи вам в делах!

Новый пансион он нашёл в тихом переулке недалеко от университета. Комната была больше, светлее, с письменным столом, книжной полкой и даже небольшим камином, пусть и неработающим. Он заплатил за месяц вперёд. Это было его первое собственное, безопасное пространство в этом времени.

Вечером, сидя за столом при свете новой, более яркой лампы, он составил два письма. Первое — в редакцию журнала «Germania», ведущего археологического издания, с кратким, но грамотным запросом о публикационных требованиях и возможностях для внештатных авторов. Второе — более важное. На дорогой бумаге, выведенным чётким почерком новой ручки. Он перечитал текст, затем специально допустил одну незначительную грамматическую архаичность, как бывало в письмах пожилых профессоров. Пусть Вирт думает, что имеет дело с педантичным, старомодным учёным, а не с «новым человеком».

«Глубокоуважаемому герру д-ру Герману Вирту.

Разрешите выразить своё глубочайшее восхищение Вашими трудами по дешифровке праисторического наследия индогерманского духа. Ваша концепция «гиперборейско-атлантической» пракультуры даёт, на мой взгляд, ключ к пониманию подлинных истоков нордического гения.

Как историк и археолог (в прошлом — сотрудник Мюнхенского университета), я многие годы занимаюсь полевыми изысканиями в области древней сакральной топографии и символики. В настоящее время я готовлю к публикации работу о следах римского влияния в Северной Германии, которая, как мне кажется, может содержать неожиданные параллели с Вашими изысканиями о древних миграциях.

Смею надеяться, что мои скромные познания могли бы быть полезны для благородных целей «Общества по изучению наследия предков». Я был бы бесконечно признателен за возможность лично обсудить это с Вами в удобное для Вас время.

С совершенным почтением,

д-р Иоганн Фабер.

Берлин, 20 сентябрь 1934.»