Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 7. Остановка: Хильдесхайм

26 сентября 1934 г., Берлин.

Зайдя в "Общество" Фабер получил документ. Это было официальное разрешение на проведение археологических изысканий. Разрешение выдало общество «Наследие предков», Аненербе. Бумагу подписала канцелярия общества под руководством доктора Германа Вирта. В документе были указаны два города: Хильдесхайм и Билефельд. По документам Йоганн Фабер не был штатным сотрудником. Он действовал по бумагам как историк- внештатный сотрудник "Общества". Он финансировал раскопки из своих средств. Его задачей было исследование исторического прошлого, «достояния отцов». Все находки и результаты будут произведены под патронажем общества. "Общество" же будет публиковать ход поиска и итоги работ под своей эгидой. Для Макса Фабера это было маловато, но давало законный статус и защиту, а для Йоганна Фабера это было достижением.

Получив документы, Макс не пошел домой. Он пошел на Lerscher Bahnhof (Лертерский вокзал — это исторический железнодорожный вокзал в Берлине, который был ключевым транспортным узлом с 1871 года, пока не был разрушен во время Второй мировой войны и окончательно снесён в 1950-х годах; сегодня на его месте находится современный Berlin Hauptbahnhof (Берлин-Главный)). Ему нужно было узнать точное расписание. Он должен был спланировать поездку в Хильдесхайм.

Вокзал вечером был освещен мощными лампами. Свет падал на высокие потолки. Людей было меньше, чем днем. Звуки были приглушенными: шаги, далекий гудок маневрового паровоза. В центре главного зала стояли большие деревянные щиты. На щитах под стеклом висели расписания движения поездов. Расписания были отпечатаны на плотной бумаге мелким шрифтом. Это были официальные книги движения Reichsbahn.

Фабер подошел к щиту с надписью «Fernverkehr» — дальнее сообщение. Он стал искать поезда на Ганновер. Он знал, что большинство поездов на запад шли через Магдебург. И что Хильдесхайм был важной промежуточной станцией на этой линии. Его пальц скользил по графам: номер поезда, время отправления, время прибытия, основные остановки.

Он нашел то, что искал. Завтра был поезд D-Zug 124, «Берлин — Ганновер — Кельн». Отправление с Лертерского вокзала в 10:00. Прибытие в Хильдесхайм в 16:05. Время в пути — 6 часов 5 минут. В столбце «Основные остановки» были перечислены: Потсдам, Бранденбург, Магдебург, Хальберштадт, Хильдесхайм, Ганновер. Это был идеальный маршрут. Он проходил через все города, которые Фабер упоминал в своем плане, предоставленном Вирту. И он делал остановку именно в Хильдесхайме. Фабер достал блокнот и карандаш. Он аккуратно переписал номер поезда, время и ключевые станции. Другого быстрого варианта не было.

Настроение людей было сосредоточенным, деловым. Не было видно праздной суеты. Люди шли быстро, смотрели прямо перед собой. Мужчины несли чемоданы. Женщины вели детей за руку. Лица были серьезными. Смех или громкие разговоры были редки. Слышались только короткие фразы: «Давай быстрее», «Держи билет», «Это наш поезд». Ощущалась общая устремленность. Каждый был занят своим делом. Каждый куда-то ехал по необходимости.

Фабер подошел к кассе. Окно кассы было забрано решеткой. Кассир в форменной фуражке Deutsche Reichsbahn сидел за стеклом.

— В Хильдесхайм. Один. Второй класс, на завтра — сказал Фабер.

Кассир кивнул.

— Стоимость одиннадцать рейхсмарок восемьдесят пфеннигов.

Фабер отсчитал деньги. Кассир пробил билет на машинке. Машинка громко щелкнула. Макс получил билет и сдачу. Билет был прямоугольным картоном. На нем стояли штемпели. Он положил билет во внутренний карман пиджака. Рядом лежало разрешение Аненербе в кожаном портфеле.

Он вышел из здания вокзала на привокзальную площадь, поезд отправлялся только завтра утром, он решил пройтись. Вечер был прохладным. Он надел пальто и застегнул его на все пуговицы. Он гулял вокруг вокзала, наблюдая. Он сравнивал увиденное с тем, что знал. Его знание было из 2025 года. Он видел разницу. Разницу во всем.

Люди в 1934 году одевались иначе. Костюмы были более строгими, более тяжелыми. Пальто длиннее, шляпы с полями. У женщин платья ниже колена, прямые силуэты. Ткани, казалось, впитали в себя серость улиц: грубые шерсть, потёртый бархат, тёмный лоден. Ни вспышки цвета, ни намёка на бунт линий. Это была униформа ещё не объявленной унификации. Преобладали серый, коричневый, темно-синий. Не было той пестроты, того индивидуализма в одежде, который он помнил. Не было джинсов, кроссовок, ветровок. Лица людей были другими — более серьезными, сосредоточенными. Не было видно людей, смотрящих в маленькие экраны телефонов. Взгляды были направлены вперед или на собеседника. Говорили тише. Смех был редким, коротким, как бы одобренным.

На стене соседнего дома висел огромный плакат. Плакат был новый, свежеотпечатанный. На нем был изображен Адольф Гитлер. Он был в коричневой рубашке, смотрел вдаль уверенным взглядом. Подпись гласила: «Ein Volk, ein Reich, ein Führer!» (Один народ, одна империя, один вождь!). Фаберу было неприятно это видеть. Это преклонение перед одним человеком, эта почти религиозная иконография отталкивала его. Он помнил, к чему это приведет. Он знал цену этому единству.

Но другое он не мог не отметить. В этом народе не было разобщенности, которую он знал из будущего. Не было того всеобщего атомизированного индивидуализма, где каждый сам по себе, где нет общих целей, а только личные интересы. Здесь, в 1934 году, нация казалась сплоченной. Люди верили в общее дело, в возрождение страны. Они шли в одном направлении. В этом была страшная сила. И в этом была притягательность для многих. Фабер смотрел на прохожих, на их решительные шаги, на отсутствие сомнений на лицах. Это было опасно. Но это работало. Нация не была толпой одиночек. Она была единым организмом, пусть и ведомым в пропасть. Эта мысль занимала его, пока он ходил по вечерним улицам вокруг вокзала. Потом он вернулся домой, предупредил хозяйку пансиона об убытии до конца октября, чтобы приостановить плату. Требовать остаток он не стал. Собрал вещи и лег спать пораньше. Тяжело было привыкнуть к тишине и темноте на улице. Не было ночных толп, реклам, афиш. После наступления ночи город словно вымирал, только патрули мерно шагали по тихим улицам, контролируя порядок.

27 сентября 1934 г., Берлин.

На следующее утро, все шло по плану. Макс прибыл на вокзал немного раньше десяти и решил подождать поезд в буфете, заодно купить еды в дорогу. Он пошел в вокзальный буфет. Буфет назывался «Bahnhofs-Restaurant». Это было большое помещение со стойкой и столиками. На стенах висели репродукции альпийских пейзажей. В воздухе витал запах жареного картофеля, колбасы и кофе. Фабер подошел к прилавку. Он купил провизию на дорогу: два бутерброда с сыром и ветчиной, завернутые в вощеную бумагу, два яблока, плитку горького шоколада и термос. Он попросил наполнить термос горячим кофе. Продавщица кивнула, взяла его алюминиевый термос и наполнила его из большого медного крана. Макс упаковал еду в свою дорожную сумку.

Главный зал был заполнен людьми. Люди двигались потоками. Одни шли к кассам, другие к платформам, третьи стояли группами. Звуки сливались в гул. Слышался лязг тележек с багажом, свистки носильщиков, объявления из громкоговорителей. Объявления были четкими, отрывистыми. Диктор говорил о прибытии и отправлении поездов. Номера поездов, направления, платформы. В толпе было много людей в форме. Это были не только солдаты вермахта в серо-зеленых мундирах. Были эсэсовцы в черном. Их форма была строгой. На фуражках — череп с костями. Они стояли небольшими группами у входа на перроны. Спокойно наблюдали за потоком. Их присутствие было заметным. Люди проходили мимо них, не глядя в глаза. Иногда кто-то из них проверял документы у выбранных пассажиров. Проверка была быстрой, без эмоций.

Поезд D-124 отошел от четвертой платформы ровно в десять ноль-ноль. Макс отметил еще один плюс текущего времени, правительству удалось установить строгую дисциплину и поезда ходили строго по расписанию. Макс отметил, что к 2025 это развалилось и уже в его будущем задержки поездов стали привычными.

Он прошел к платформам. На пути стоял контролер в форме железнодорожника. Фабер протянул билет. Контролер прокомпостировал его дыроколом. Отверстия образовали время. Контролер молча вернул билет. Фабер прошел на перрон.

Четвертая платформа была длинной. Под высоким арочным перекрытием стоял поезд. Поезд был длинным. Паровоз был черным, с блестящими латунными деталями. Он шипел паром. Из трубы валил густой дым. Дым поднимался к стеклянной крыше. Вагоны были темно-зеленого цвета. На бортах желтой краской была нарисована аббревиатура DRG — Deutsche Reichsbahn-Gesellschaft. Вагоны первого и второго класса отличались. Вагоны первого класса имели меньше окон. Это означало большее пространство внутри. Вагоны второго класса были длиннее, окон было больше.

Фабер нашел свой вагон. Это был вагон второго класса. Он поднялся по ступенькам. В тамбуре пахло мылом и деревом. Он открыл дверь в купе. В купе было восемь мест. Четыре по ходу движения, четыре против. Места были обтянуты плотным зеленым плюшем. Спинки сидений были высокими. На окнах — темно-зеленые шторы с бахромой. Сеть для багажа была натянута под потолком. На стене висела табличка: «Курить запрещено».

В купе уже сидели люди. Двое мужчин в деловых костюмах. Они разговаривали тихо, просматривая бумаги. Женщина средних лет в простом пальто. Она смотрела в окно. Молодой парень, похожий на студента, читал книгу. Фабер поздоровался кивком. Он поставил свой небольшой чемодан на багажную полку. Он сел у окна, спиной по ходу движения. Он положил портфель с документами на колени.

Через несколько минут раздался свисток.

Поезд тронулся плавно. Сначала был слышен стук стыков рельсов. Потом стук стал частым, ритмичным. Берлин начал проплывать за окном. Фабер положил портфель с документами на свободное место рядом с собой. На кожаной крышке четко выделялся тисненый орел и готическая надпись, которую он сам же и заказал для солидности: "Dr. Johann Faber" и которую ему сделали за пятнадцать минут в мастерской на рынке.

Один из мужчин в деловых костюмах, тот, что постарше, с седыми висками и острым взглядом, через некоторое время оторвался от своих бумаг. Его взгляд зацепился за портфель, затем скользнул по фигуре Фабера — новому, но строгому костюму, уверенной позе.

— Извините за беспокойство, — сказал он, голос был негромким, но четким, с легким саксонским акцентом. — Я не мог не заметить ваш портфель. Вы, случаем, не связаны с научными кругами?

Фабер внутренне насторожился, но внешне лишь вежливо улыбнулся.

— В некотором роде, да. Исторические исследования.

— А! — оживился попутчик. — Вот и объяснение. А я смотрю на эмблему — орел, руны… Это же не университетская же символика?

Все обитатели купе слегка повернули головы. Студент прикрыл книгу. Даже женщина, смотревшая в окно, украдкой взглянула на портфель.

Фабер почувствовал, как ситуация требует выбора. Можно отмахнуться — но тогда возникнут лишние вопросы. А можно… сыграть. Сделать то, чего от него ждут в "Аненербе" — нести идеи в массы.

— Вы наблюдательны, — сказал он, слегка приоткрывая портфель так, чтобы была видна не только эмблема, но и уголок документа с официальной печатью. — Это Общество по изучению наследия предков. "Наследие предков", если переводить дословно.

— А-ан-э-нер-бе? — медленно, по слогам, произнес молодой парень-студент. — Никогда не слышал.

— Оно совсем молодое, — пояснил Фабер, и в его голосе невольно появились те самые нотки увлеченности, которые он наблюдал у Вирта — смесь научной серьезности и почти религиозного трепета. — Основано в июле. Занимается поиском корней. Настоящих, глубинных корней нашего народа.

Седовласый мужчина заинтересованно наклонился вперед.

— Археология, значит? Раскопки?

— Не только, — Фабер почувствовал, как вживается в роль. Это было похоже на его экскурсии в будущем — та же подача, но совсем другое содержание. — Археология, конечно. Но также изучение древних символов, языков, сакральной географии… Всего, что может пролить свет на то, кем мы были и, следовательно, кем должны быть. Мы пытаемся найти не просто артефакты. Мы ищем дух.

Он произнес последнюю фразу с пафосом, который сам себе казался чужеродным, но который, как он уже понял, работал в этом времени безотказно.

— Дух? — переспросила женщина средних лет, и в ее голосе прозвучало не любопытство, а что-то вроде надежды. — Вы имеете в виду… старую веру? То, что было до христианства?

Фабер кивнул, чувствуя, как ловушка захлопывается, но не за ним — за его слушателями.

— В какой-то степени. Мы изучаем мировоззрение наших предков, их связь с землей, с кровью, с небом. Не просто как суеверия, а как целостную систему, отражавшую их суть.

Студент оживился.

— То есть вы против церкви? За возврат к язычеству?

Фабер быстро сориентировался. Это был опасный поворот.

— Мы не против чего-либо. Мы — за познание. Христианство — важный пласт нашей истории. Но под ним лежат более древние, фундаментальные слои. Чтобы понять здание, нужно знать фундамент, верно? — Он сделал паузу, глядя на их лица. — Наш фюрер говорил о возврате к подлинным ценностям немецкого народа. Наша работа — дать этим ценностям научное, историческое обоснование.

Упоминание фюрера сработало как магическая формула. Напряжение в купе рассеялось, сменившись одобрительным интересом. Седой мужчина кивнул.

— Понимаю. Звучит… масштабно. И где же вы ищете этот "дух"?

— Сейчас еду в Хильдесхайм, — сказал Фабер, уже более расслабленно. Он сыграл свою роль хорошо. — Там, рядом с Тевтобургским лесом. Места, полные памяти.

— Легенда об Арминии! — воскликнул студент. — Битва в Тевтобургском лесу!

— Именно, — улыбнулся Фабер. — Мы пытаемся найти не только место битвы, но и места силы, святилища, где тот самый дух мог сохраниться.

Разговор потек спокойнее. Они расспрашивали о методиках, о том, как можно отличить просто старый курган от священного места. Фабер отвечал, используя смесь реальных археологических терминов и туманных формулировок Вирта. Он видел, как загораются глаза у студента, как кивает седой мужчина, представлявшийся коммивояжером по текстилю.

Когда проводник принес кофе, разговор постепенно сошел на нет. Каждый ушел в свои мысли. Но Фабер заметил, как коммивояжер еще раз внимательно посмотрел на его портфель, а студент что-то записал на полях своей книги.

Фабер откинулся на спинку сиденья, потягивая горячий, горький кофе из толстого фарфорового стакана. Он только что, сам того не желая в полной мере, сделал именно то, за что ненавидел нацистов — посеял семя мифа. Он дал им не факты, а красивую сказку о "духе" и "корнях", упакованную в псевдонаучную обертку. И самое ужасное — он видел, как эта сказка находит отклик. В их усталых, озабоченных лицах она вызвала не скепсис, а искру интереса, проблеск чего-то большего, чем повседневная борьба за выживание.

"Окно Овертона", — вспомнилось ему. Он только что собственными руками слегка подтолкнул его. Не к газовым камерам, конечно. Пока что. Всего лишь к безобидному интересу к "наследию предков". Но именно с таких маленьких, казалось бы, безобидных разговоров в купе поезда все и начиналось. С желания верить в великую сказку о себе.

Он смотрел в окно на проплывающие осенние поля, и горечь во рту была не только от кофе.

Пейзаж был спокойным, осенним. Поля уже были убраны. Леса стояли желтые и багровые. Изредка мелькали деревни с островерхими крышами церквей. Поезд делал остановки. Названия станций были знакомы: Потсдам, Бранденбург. На каждой станции была одна и та же картина. Люди выходили и заходили. На платформах стояли солдаты с винтовками. Висели те же плакаты. Флаг со свастикой развевался на флагштоке у здания вокзала.

Путь до Магдебурга занял около двух часов. Когда поезд подошел к магдебургскому вокзалу, кондуктор объявил: «Магдебург! Остановка тридцать минут. Производится смена паровоза. Просьба пассажирам дальнего следования не отходить далеко от вагонов».

Поезд остановился. Фабер решил выйти на перрон, размять ноги. Он стоял у вагона, курил папиросы. Вокзал в Магдебурге был огромным, но меньше, чем в Берлине. Сквозь арочные проемы вокзального здания был виден город.

И тогда он увидел это. Прямо напротив вокзала, в нескольких сотнях метров, зияло пустое пространство. Среди плотной городской застройки был провал. На этом месте лежала груда битого камня и кирпича. Остовы стен чернели на фоне неба. Это была стройплощадка, но выглядело это как свежая рана. Фабер знал, что это. Он специально изучал историю города перед поездкой. Это была Магдебургская ратуша, вернее, то, что от нее осталось**.

Фабер смотрел на это место. Макс видел не просто руины. Он видел акт насилия над историей. Уничтожение памяти во имя новой идеологии. Это было конкретное, физическое воплощение того, с чем он, как археолог, боролся в теории. Они копали, чтобы найти «наследие предков», но при этом другие рушили наследие недавних предков, если оно не вписывалось в их миф. Ирония была горькой. Гудок паровоза вернул его к реальности. Смена локомотива была завершена. Макс видел, как к составу подали другой, более мощный паровоз для дальнейшего пути в горы Гарца. Пора было занимать свое место в купе. Он бросил последний взгляд на руины ратуши, раздавленные новыми строительными лесами, зашел в вагон, и поезд тронулся в сторону Хильдесхайма.

Этот участок пути был короче. Ландшафт за окном изменился. Появились холмы, лесные массивы. Это были предгорья Гарца. Через час с небольшим проводник объявил:

— Следующая остановка — Хильдесхайм. Приготовьтесь к прибытию.

Поезд подошел к городу. Показались первые дома, церковные шпили. Потом паровоз дал длинный гудок. Состав въехал под навес вокзала и остановился. Макс вышел на перрон вокзала Хильдесхайма. Было около двух часов дня.

Здание вокзала было каменным, неоклассическим. Внутри пахло так же, как в Берлине: гарью и толпой, но масштабы были провинциальными. Он прошел через зал ожидания. На стене висела большая карта города. Он изучил ее. Ратуша находилась в старом городе, на Рыночной площади. Это было недалеко. Можно было дойти пешком.

Он вышел с вокзала. Перед ним была привокзальная площадь. На площади стояли извозчики, несколько автомобилей. На стене дома напротив висел большой плакат. На плакате был изображен рабочий и крестьянин, которые смотрели в светлое будущее. Подпись гласила: «Один народ, один рейх, один фюрер».

Фабер пошел по указанной улице. Улица называлась Банхофштрассе. Она вела прямо в центр. Город производил впечатление спокойного, древнего места. Фахверковые дома с резными фасадами. Узкие улочки. Но и здесь были признаки нового времени. На многих домах висели флаги со свастикой. Над входом в магазин висела вывеска: «Немецкий магазин». На углу улицы стоял киоск с газетами. На первой полосе главной газеты был портрет фюрера.

Он дошел до Рыночной площади. Площадь была просторной. В центре стояла Ратуша. Это было красивое старое здание в готическом стиле. С высокими щипцами, аркадами, остроконечными башенками. Перед Ратушей стоял фонтан. Но Фабер сразу заметил несоответствие. Над главным входом в Ратушу, на самом видном месте, висел не городской герб, а большой флаг Третьего рейха. Красное полотнище с черной свастикой в белом круге. Флаг был огромным. Он развевался на ветру.

Макс поднялся по каменным ступеням и вошел внутрь. Внутри было прохладно и темно. Пол был выложен каменными плитами. Он нашел справочное бюро. За деревянным барьером сидел чиновник в строгом костюме. На лацкане его пиджака был небольшой партийный значок.

— Чем могу служить? — спросил чиновник без улыбки.

— Мне нужно отметиться о прибытии, — сказал Фабер. Он достал из портфеля разрешение Аненербе и свой паспорт. — Я прибыл в Хильдесхайм для проведения археологических исследований по этому разрешению.

Чиновник взял документы. Он внимательно изучил разрешение. Его взгляд задержался на печати и подписи. Выражение его лица изменилось. Стало более почтительным. Он кивнул.

— Общество «Наследие предков». Понимаю. Одну минуту, — чиновник сказал без улыбки, но его пальцы, перебирающие разрешение, стали движениями внимательного, а не равнодушного человека. — Ваши коллеги из Берлина уже связывались с нашим гауштeллем (местным партийным руководством). Одну минуту.

Он взял большую книгу учета. Он разлинованную страницу. Он записал дату, время, фамилию, имя, цель визита. Он сверил данные с паспортом. Потом он взял штамп и штемпельную подушку. Он поставил оттиск штампа в книгу и на обратную сторону разрешения. Штамп гласил: «Stadt Hildesheim — Einwohnermeldeamt». Рядом он написал чернильной ручкой сегодняшнее число.

Вернув документы, его взгляд задержался на лице Фабера. Не на глазах, а чуть ниже — на лацкане пиджака, где у самого чиновника поблескивал золотистый партийный значок.

— Все в порядке, герр Фабер. Рекомендую в ближайшие дни нанести визит. Бакштрассе, четыре. — Он сделал микро-паузу, доставая из ящика бланк. — Для полноты оформления… ваша партийная книжка? Или номер ячейки?

Фабер почувствовал, как под мышками выступил холодный пот. «Так скоро?»

— Я… пока не член партии. Моя работа до сих пор носила чисто академический характер, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как легкое сожаление, а не вызов.

Взгляд чиновника потух, стал казенным. Он медленно положил бланк обратно в ящик.

— Понятно. Тогда визит тем более важен. Без партийной рекомендации доступ к некоторым архивам и землям… осложнен.

— Все в порядке, герр Фабер. Ваше прибытие зарегистрировано. Вам требуется содействие в поиске жилья? Или связь с местной группой НСДАП?

— Пока нет, спасибо. Сначала мне нужно осмотреть возможные места для работ, — ответил Фабер.

— Как пожелаете. Но рекомендую вам в ближайшие дни нанести визит в местное управление партии. Это упростит взаимодействие. Их офис на Бакштрассе, дом четыре.

— Обязательно. Спасибо.

— Удачи в ваших изысканиях, герр Фабер. Наш гауляйтер придает большое значение таким проектам. Очищению нашего прошлого от чуждых наслоений.

Чиновник вернул документы. Фабер положил их в портфель. Его официальное присутствие в городе было теперь оформлено. Он вышел из Ратуши на площадь. Он стоял на ступенях и смотрел на фахверковые дома, на фонтан, на огромный флаг над входом. Теперь ему нужно было найти гостиницу. А завтра — начать работу. Первой задачей был поиск подходящего участка для раскопок в окрестностях Хильдесхайма. Он должен был найти следы древних германцев, «достояние отцов». Или придумать их.

Он спустился по ступеням и пошел искать место для ночлега.

---------------

** Историческая справка: Магдебургская ратуша, построенная в XII веке, была одним из старейших и символичнейших светских зданий Германии. Она была символом городского права, свободы и самоуправления магдебургских бюргеров. В июне 1933 года, всего через несколько месяцев после прихода нацистов к власти, новый гауляйтер и рейхсштатгальтер провинции Саксония Вильгельм Лоос отдал приказ о ее сносе. Формальным поводом было «расширение улицы» и «устранение ветхого здания». Но истинная причина была политической и идеологической. Ратуша была символом старого, «буржуазного» порядка, местного патриотизма, независимого от центральной власти. Нацистам нужен был чистый лист. На месте взорванной ратуши планировалось построить новое административное здание для нацистской партии — символ новой власти, подавившей старые вольности. В 1934 году работа над этим зданием была в самом разгаре.