Мой фюрер, вы — шудра.

Глава 43. Завещание в небе

11 февраля, вечер. Индийский океан, затем Аравийское море.

Через два часа после взлета, где то за островами Лакшадвип они развернулись, и легли на обратный курс к Ирану. Дирижабль LZ 129 шёл на северо-запад, километр за километром, разрезая тёплый, спокойный воздух над океаном. На много миль вокруг не было ни одного мачтового огонька, ни одного дымка на горизонте. Казалось, сама удача, или те самые древние арии, чьё золото лежало теперь в трюме, благоволили им. Двигатели работали ровно, навигационные расчёты сходились. Всё было по плану. Дирижабль LZ 129 шёл в Иран, но для Фабера мир сузился до одной точки: каюты Гитлера. Он сидел в углу, делая вид, что изучает навигационные расчёты, а на самом деле отсчитывал минуты и прислушивался к звукам в коридорах и каютах. Он ждал начала агонии Гитлера. Фабер помнил каждый момент в подземелье: резкое движение в темноте, тонкое, чешуйчатое тело, юркнувшее в щель. Кайрат. Нейротоксин. Латентный период — от шести до двенадцати часов. И теперь Фабер ждал.

Примерно через три часа после смены курса Гитлеру стало хуже.

Сначала он списал это на спад адреналина, на откат после невероятного напряжения «набега». Он сидел в кают-компании и чувствовал необъяснимую, нарастающую слабость. Потом появилась сухость во рту, странная, вязкая. Он попросил воды. Чашка дрожала в его руке, вода пролилась на мундир. Потом началось двоение в глазах. Он пытался читать, но буквы поплыли, расплылись, как будто бумага подёрнулась масляной плёнкой. Он попытался встать — и чуть не упал, схватившись за край стола. Мышцы рук не слушались, были ватными, не его собственными. Появилось ощущение, будто кожа на лице и губах онемела, словно после укола новокаина, но только это онемение шло изнутри и не проходило.

Он позвал своего личного врача, Теодора Морелля. Тот встревоженный, начал обычный осмотр: пульс, давление, язык. Пульс был учащённым, давление в норме. Горло не красное. Лихорадки не было. Морелль, всегда уверенный в себе, растерялся. Он тыкал пальцем, просил проследить глазами, задавал вопросы о еде, о сне. Ответы были бессвязными. Гитлер жаловался на онемение губ, на то, что ноги словно чужие.

— Вероятно, сильнейшее нервное истощение, мой фюрер, — бормотал Морелль, но в его глазах читался чистый, животный страх. Он не понимал, что происходит. — Нужен полный покой. Инъекция витаминов…

Но с каждой минутой Гитлеру становилось всё хуже. Слабость накатывала волнами, сковывая тело. Речь стала замедленной, нечёткой. Он пытался что-то сказать Герингу, который, услышав шум, ввалился в каюту, и слова выходили путаными, спутанными.

Геринг замер на пороге, его пухлое лицо обезобразила гримаса ужаса. Он видел, как его фюрер, ещё утром сиявший энергией, теперь медленно погружался в какую-то тихую, беспомощную трясину. И этот ужас был двойным: за жизнь Гитлера и за себя. Он, Герман Геринг, был ответственным. Это он организовал этот полёт, это он был рядом. Если фюрер умрёт здесь, в небе над океаном, в этой жестяной банке… Вопрос о преемственности решится не в его пользу. В Берлине остались Гиммлер и Геббельс. У них будут руки чисты, а у него — труп вождя на руках. Но это были мысли на завтра. Сегодняшний, немедленный ужас был проще и страшнее: экипаж дирижабля состоял не только из его людей. Здесь были и эсэсовцы Гиммлера. Если новость вырвется наружу, пока они ещё в воздухе, бунт или паника были неминуемы. А в панике на борту перегруженного, летящего на пределе топлива дирижабля умирали все. Сразу.

Четверо телохранителей СС из личной охраны «Лейбштандарта», услышав движение, тихо заняли позиции по углам каюты. Они не двигались, не задавали вопросов. Они стали молчаливыми, каменными свидетелями разворачивающейся на их глазах трагедии. Их тренированные лица были непроницаемы, но в их позах читалась скованность абсолютного шока.

Гитлер тоже боялся. Но его страх был иного рода. Он не боялся смерти как конца. Он боялся этой унизительной, ползучей слабости. Организм, который он всегда заставлял служить своей титанической воле, теперь отключался кусками, без его согласия. И в его помутневшем сознании, привыкшем к мистическим объяснениям, сложилась страшная картина. Это было наказание. Они что-то не доделали. Оскорбили духов места. Неправильно забрали золото. Или… не забрали что-то важное. Проклятие древнего храма настигло его здесь, в небе.

Ночь на 11 февраля. Каюта фюрера.

Силы покидали его быстро. Дышать становилось труднее, каждый вдох требовал усилия. Голова отяжелела, он не мог её держать прямо. Геринг, сидя на краю койки, держал его за безвольную руку, и его пальцы дрожали.

Гитлер собрал последние остатки воли. Его голос был хриплым, слова давились, но смысл был ясен, слова услышали все присутствующие.

— Герман… — выдохнул он. — Ты… был со мной… в последнем походе. Не Генрих… не Йозеф… Ты.

Он с трудом перевёл дух, его глаза, остекленевшие, пытались поймать взгляд Геринга.

— Если я… умру… Ты. Ты должен… возглавить Рейх. Боевому вождю… и править… Понимаешь?

Геринг кивал, не в силах вымолвить ни слова. В его голове завывала сирена тревоги и ликования. Это было оно. Законное право. Устное завещание вождя, сказанное перед свидетелями. Но устного мало. Нужен документ.

— Мой фюрер… — его собственный голос звучал сипло от волнения. — Нужно… оформить. Приказ. Чтобы не было сомнений. Позвольте…

Он оглянулся. Нужна была бумага с печатью. Но её не было. Тогда он схватил планшет что лежал на столе, взял чистый лист. Рука дрожала, но почерк он выводил чёткий, каллиграфический, как у писаря, стараясь, чтобы каждая буква была законченным юридическим фактом. В верхнем углу он крупно написал: «Приказ фюрера № 1/воздух». Дата. Координаты, которые он сгоряча взял с потолка: «Аравийское море, широта… долгота…».

«По причине резкого ухудшения здоровья и в условиях нахождения вне территории рейха, я, Адольф Гитлер, фюрер и рейхсканцлер Германии, настоящим назначаю министра авиации Германа Геринга своим единственным преемником на посту руководителя государства, верховного главнокомандующего и лидера НСДАП. Он облекается всей полнотой моей власти до дальнейшего распоряжения. Дано собственноручно в полёте. Адольф Гитлер».

Он протянул лист и перо Гитлеру. Подпись у Гитлера получилась кривой, размазанной, похожей на падающую молнию. Но она была.

— Капитан, доктор, парни, — резко сказал Геринг, оборачиваясь к телохранителям. — Ваши подписи.

Капитан, врач и телохранители, бледные как полотно, по очереди подошли. Каждый, щёлкнув каблуками, ставил свою подпись, звание и номер удостоверения СС. Они подписывали смертный приговор своему фюреру и рождение нового хозяина. Никто не посмел отказаться.

Гитлер молчал, тяжело дыша. Но его стекленеющий взгляд блуждал по каюте, искал что-то. Пальцы беспомощно пошевелились на одеяле.

— Оружие… — прошептал он с невероятным усилием, и слово вышло спутанным, но понятным. — Без оружия… в Валгаллу… не пустят.

В каюте все замерли, пораженные не только физическим крахом, но и этим последним, ясным проблеском его сознания, уцепившегося за древний миф. Он думал не о рейхе. Он думал о том, что ждёт его после.

Один из молодых телохранителей СС, стоявший у двери, понял первым. Его рука потянулась к бедру, к чёрным ножнам парадного кортика с эмблемой «Мёртвая голова». Но он замешкался, его взгляд в панике метнулся к Герингу — можно ли?

Геринг действовал молниеносно. Он резко шагнул к солдату, и его движение было лишено обычной тяжеловесности — только властная целеустремлённость.

— Давай, — бросил он не приказным тоном, а каким-то низким, густым, не терпящим ни секунды промедления.

Телохранитель, побледнев ещё больше, дрожащими руками расстегнул крепление и протянул кортик. Геринг выхватил его. На мгновение он задержал взгляд на узкой полоске полированной стали, на рукояти, с орлом. Это было не просто оружие. Это был символ. И теперь он, Герман Геринг, вручал его.

Он повернулся к койке, опустился на одно колено, чтобы быть на уровне глаз угасающего вождя. Его движения вдруг обрели какую-то странную, почти рыцарскую церемониальность.

— Мой фюрер, — его голос охрип от сдерживаемых эмоций. — Ваше оружие. Вы воин. Вы всегда им были.

Он вложил рукоять кортика в слабеющую, почти нечувствительную руку Гитлера. Пальцы не сомкнулись. Геринг обхватил его кисть своими могучими ладонями, сложив их вокруг холодной рукояти, зафиксировав хватку. Так и остался на коленях, держа руки фюрера в своих, словно совершая последний, страшный обряд посвящения или передачи власти.

Гитлер повернул голову. Его взгляд, уже почти невидящий, скользнул по стали, по рукам Геринга, держащим его собственные. На его губах, потерявших чувствительность, дрогнуло нечто вроде тени, попытки кивка или улыбки. Страх в его глазах на мгновение сменился чем-то иным — признанием, смирением, готовностью. Он сжимал оружие, которое держал для него другой. Это был последний, немой договор: Я принимаю свою судьбу воина. Ты принимаешь моё царство.

Только после этого, убедившись, что кортик зажат в неподвижных пальцах, Геринг медленно отпустил его руки и поднялся. Его лицо было мокрым. Теперь он мог думать о документе, о власти, о будущем. Ритуал был соблюдён. Фюрер мог уходить в свою Валгаллу. А ему, Герингу, предстояло править в мире живых.

Через час Адольф Гитлер умер, сжимая кортик в руках. Это не была агония. Это было медленное, тихое угасание. Дыхание становилось всё реже, всё поверхностнее, пока не остановилось совсем. Он сидел, откинувшись на подушки, его глаза были открыты и смотрели в стальной потолок каюты, невидящие. Морелль, который до последнего слушал сердце стетоскопом, весь как-то поник, плечи опустились в понимании своего бессилиия. Он отстранился, машинально сложив инструмент в саквояж. В каюте повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь гулом моторов. Все стояли и молча смотрели на того, кто совсем не давно сравнивал себя с богами. Геринг, оглушенный собственным сердцебиением, заметил деталь: на неподвижном лице Гитлера застыла не маска покоя, а странная, едва уловимая гримаса — не то удивления, не то лёгкого, горького недоумения. Как будто в последнюю секунду он увидел что-то совершенно неожиданное и теперь уносил эту тайну с собой.

Геринг стоял неподвижно, глядя на мёртвое лицо. Потом медленно оглядел присутствующих. Его лицо было мокрым от пота и, возможно, слёз, но в глазах уже горел жёсткий, холодный огонь ответственности и власти.

— Ни слова, — сказал он телохранителям и Мореллю. Его голос был низким и не терпящим возражений. — Ни слова, пока мы не в Берлине. Фюрер отдыхает после тяжёлой миссии. Понятно?

Все кивнули.

Он вышел из каюты, прошёл в рубку управления, где капитан Леманн и штурман с тревогой ждали новостей.

— Курс на Берлин, — отрезал Геринг. — Прямой. В Тегеране не останавливаемся. Максимальная скорость. Топливо?

— Его ещё много, господин министр, — доложил Леманн. — Если не будет сильного встречного ветра… должно хватить.

— Тогда молитесь, чтобы ветра не было, — отрезал Геринг. — И слушайте приказ: никаких радиосообщений в Берлин. Радиоэфир — полное молчание. Никаких запросов о погоде, никаких сеансов связи. Переведите рацию на режим только приёма. Мы — призрак.

Леманн открыл было рот, чтобы возразить: без сводок погоды они летели вслепую, но взглянул в лицо Геринга и понял — это был уже не приказ министра, а закон нового правителя. Они должны были исчезнуть из эфира, чтобы никто в Берлине не мог заподозрить катастрофу раньше времени. Цена этой скрытности могла стать новая катастрофа — метеорологическая. Но альтернатива — гражданская война в воздухе — была страшнее.

Тайну сохранить не удалось. Слишком тесен был дирижабль, слишком велик шок. Доктор Морелль, окончательно потеряв голову, выбежал из каюты, бормоча что-то невразумительное о «невозможной диагностике» и «параличе». Четверо телохранителей СС, оставшись наедине с телом Гитлера, уже не были безликими автоматами. Они были молодыми парнями, напуганными до смерти. Один из них, унтершарфюрер, не выдержал — его вырвало прямо в углу каюты от нервного срыва. Другой молча лил слёзы, глядя на неподвижное лицо фюрера.

Весть расползалась по стальным коридорам быстрее любого приказа. Шёпотом от уха к уху, от отсека к отсеку: «С фюрером плохо». Потом: «Врач ничего не понимает». Толчком стал вид доктора Морелля. Выйдя из каюты, он не пошёл, а поплёлся, как пьяный, по коридору, натыкаясь на переборки. Он что-то бессвязно бормотал себе под нос: «Паралич… центральной нервной системы… токсин… но откуда? Есть ли антидот?» А потом, увидев смотрящего на него молодого механика, вдруг громко, на весь отсек, выкрикнул: «Я не могу установить причину! Понимаете? Не могу!» И разрыдался, сползши по стене. В этот момент все, кто его видел, поняли: фюрер не просто «плохо себя чувствует». И наконец, леденящий душу шёпот, в котором уже не было сомнений: «Фюрер умер».

Паника была бы неизбежна, если бы не одно обстоятельство. Командир десанта СС, оберштурмфюрер Гюнтер, жестко держал своих парней в руках. Он пришёл к Фаберу, его лицо под засохшими разводами синей краски было сосредоточенным.

— Штурмбаннфюрер, — сказал он тихо. — Экипаж в курсе. Вся команда. Люди не идиоты. Они ждут, что будет дальше.

— Что вы хотите? — спросил Фабер, уже понимая ответ.

— Порядок, — чётко отчеканил Гюнтер. — Фюрер назначил преемника. Геринг теперь — наш верховный главнокомандующий. Мои люди готовы принести ему присягу. Сейчас. Пока мы ещё в воздухе. Первыми.

В его глазах читалась не только солдатская дисциплина, но и трезвый, циничный расчёт. Те, кто первыми присягнут новому правителю в этой летающей крепости, станут не просто солдатами. Они станут основой его личной власти, свидетелями и гарантами его легитимности. Его гвардией. В награду можно было ждать всего: чинов, наград, прощения за любые вольности. Те, кто присягнут позже, в Берлине, будут всего лишь одними из многих.

Фабер кивнул. Он оценил логику. Это было правильно. Это было по-немецки — даже государственный переворот в воздухе нужно было оформить по уставу.

— Я доложу герр министру. Ждите.

Геринг, сидевший в каюте с запечатанным конвертом, в котором лежал последний приказ Фюрера, выслушал Фабера, не перебивая. На его лице не было удивления, только усталая готовность к действию.

— Хорошо, — сказал он. — Организуйте. В центральном отсеке. И весь свободный от вахты состав. Немедленно.

Центральный грузовой отсек. Через тридцать минут.

В отсеке собралось около пятидесяти человек: все десантники, не занятые на вахте, несколько офицеров и механиков. Перед людьми стоял Герман Геринг. Он не пытался выглядеть скорбящим. Он выглядел как командир, принявший на себя тяжесть командования в решающий момент.

— Солдаты! — его голос, хриплый от усталости, заполнил отсек. — Вы были свидетелями великой победы и великой трагедии. Наш фюрер, Адольф Гитлер, пал жертвой коварного недуга на борту этого корабля, возвращаясь с триумфальной миссии. Его последней волей, засвидетельствованной вашими товарищами, было назначить меня своим преемником. Перед лицом этой утраты и перед лицом врагов, которые наверняка попытаются использовать наше горе, есть только один путь — путь дисциплины, верности и продолжения дела! Я принимаю на себя бремя руководства рейхом. И я спрашиваю вас, солдаты, прошедшие через огонь: готовы ли вы и впредь служить Германии? Готовы ли вы принести присягу?

Он не спрашивал, готовы ли они служить ему. Он спрашивал о Германии. Это было гениально.

Первым шагнул вперёд оберштурмфюрер Гюнтер. Он щёлкнул каблуками, вытянулся в струнку.

— Герр Геринг! Десантный батальон СС специального назначения просит чести первым принести вам присягу верности как верховному главнокомандующему и вождю немецкого народа!

Один за другим, строевым шагом, солдаты и офицеры выходили из строя. Они повторяли за Гюнтером короткую, переделанную на ходу формулу: «Клянусь быть верным и послушным фюреру Герману Герингу, верховному главнокомандующему и вождю немецкого народа, храбро сражаться и не щадить своей жизни во исполнение этого долга. Да поможет мне Бог».

Присяга заняла двадцать минут. Когда последний солдат, с дрожащим голосом, произнёс слова клятвы, Геринг отдал честь.

— Благодарю вас. Вы — опора нового рейха. Теперь по местам. Наш долг — доставить фюрера на родину с достоинством.